Александр Петрович Листовский



страница45/45
Дата22.02.2016
Размер8.92 Mb.
1   ...   37   38   39   40   41   42   43   44   45

Полковник захохотал.

— Ну-с, — продолжал Злынский, наливая водку в стакан. — Тогда я спрашиваю: «Это что, атаман, вся ваша армия?» — «Нет, зачем, — говорит. — Я смогу использовать «Объединенную организацию дезертиров». Да, да, — подтвердил Злынский, видя, что полковник опять надулся от смеха. — Представьте себе, существует ъ. » такая организация. Я выяснил. Десять тысяч человек. Дезертиры всех мастей. Белые, зеленые, красные. Их там зовут камышатниками. В днепровских плавнях сидят... Потом атаман поинтересовался, на каких основаниях генерал Врангель желает вступить с ним в союз. В общем деньгами будет платить или отчислять процент от добычи. Да, так и сказал — от добычи. Я спрашиваю, а как бы он хотел? Атаман отвечает, что его бы очень устроило, если бы захваченные у большевиков города отдавались ему на два дня на полное усмотрение.

— Усмотрение... Читай — разграбление, — пояснил полковник, смеясь. — Ну и что же?

— Да, — сказал Злынский, пережевывая кусок бифштекса. — На это я заявил атаману, что доложу по начальству о всех его пожеланиях. Он поднимает тост за меня и говорит: «Выпороть адъютанта!» Тут два дюжих верзилы подхватывают под руки сидящего за столом мальчишку-адъютанта и волокут во двор. Володин тоже выходит. Я спрашиваю соседа, в чем провинился адъютант. А он говорит: «У нас, господин ротмистр, существует правило: после каждого тоста пороть адъютанта. Всех адъютантов семь человек. Вот и порют по очереди».

— Ну и нравы! — заметил войсковой старшина, покачав головой. — Это же чистейший садизм!.. Ну, дальше?

— Атаман вернулся в самом прекрасном расположении духа и тут же поднял тост за главнокомандующего, пожелав ему поскорее стать государем-императором. И тут вдруг поднимается из-за стола этакая фигура в шапке со шлыком и говорит: «Я не буду пить за государя-императора. Я представитель самостийной Украины и нахожусь здесь как дипломат». А Володин говорит: «В таком случае выпороть дипломата!»

— Ну и как? Выпороли? — спросил полковник.

— Отбивался. Кричал. Но все-таки выдрали. И не плеткой, как адъютанта, а шомполами. В общем, отшом-половали как полагается. Сто штук всыпали. Чему я был чрезвычайно рад. Для меня и большевики и самостийники одним миром мазаны, — заключил Злынский, злобно стукнув кулаком по столу.

— Ну и как же, ротмистр, начальство решило с атаманом Володиным? — спросил войсковой старшина.

— Согласились с его предложениями. Говорят, несколько дней тому назад ему послан приказ отойти к Перекопу на формирование.

— А как настроение на фронте? — поинтересовался полковник.

— Да как вам сказать? Мобилизованные перебегают к красным целыми пачками. А офицерские полки дерутся хорошо. Вот еще конный корпус генерала Барбовича, в нем преимущественно добровольцы. Эти будут драться до последнего человека. Рубаки отчаянные. А настроение на три с минусом. Да. Фронт в большой обиде на тыл. Ведь тут, в тылу, окопалось по меньшей мере шестьдесят процентов офицеров. И никак не выгонишь!

— Да. Это вы правильно говорите, — сказал войсковой старшина.

В кафе снова послышались взволнованные голоса. Девица в розовой шляпке завизжала от ужаса.

Злынский оглянулся. Вокруг только что вошедшего капитана толпились офицеры.

Пройдя послушать, о чем говорят, Злынский возвратился к столу с побледневшим лицом.

— Господа, слышали новость? — сказал он вполголоса, _ Буденный переправился через Днепр у Каховки и быстрым маршем движется к Перекопу.

Полковник ахнул.

— Откуда вы это узнали? — спросил он, бледнея.

— Ставкой только что получено донесение от генерала Барбовича...

3

Закончив привал, 11-я дивизия побригадно двинулась с трех направлений к селу Агайман. Метель давно прекратилась. С юга подул теплый ветер, и под копытами лошадей хлюпала вода.



Прошли уже около пятнадцати верст, когда с той стороны, где на пылающем фоне заката чернел силуэт ветряной мельницы, донесся винтовочный выстрел.

— Смотрите, товарищ командир, наши поскакали, — показал Харламов.

Вихров увидел, как двигавшийся впереди головной отряд, развертываясь к бою, быстро скрылся в низине. Оттуда навстречу бригадной колонне показался всадник. Он приближался, то пропадая среди холмов, то вновь появляясь. Подскочив к комбригу Колпакову, всадник остановил лошадь и приложил руку к кубанке, что-то докладывая. В голове колонны плавно тронули рысью.

Преодолев широкую балку, бригада вышла на ровное поле. Там, в полуверсте, виднелись крытые соломой белые хатки Агаймана. С окраины, где перебегали капие-то люди, доносились частые выстрелы.

Колпаков, пришпорив вороного жеребца, выехал перед строем и махнул шашкой в стороны.

— Строй фронт, марш!.. В атаку! Ура! -— подхватили на разные голоса полковые и эскадронные командиры, увидев, как рука Колпакова, показывая направление атаки, вместе с обнаженной шашкой упала вперед...

Кузьмич одним из последних ворвался в Агайман. Всюду во дворах слышались крики и выстрелы. Заглянув через плетень, он увидел, как два солдата в черных погонах — корниловцы — суетливо запрягали серых лошадей в экипаж. Третий, согнувшись под тяжестью, нес на спине большой окованный жестью сундук. Кузьмич оглянулся, но вблизи никого не было. Тогда, несмотря на то, что ноги его выбивали в стременах мелкую дрожь, он с шашкой в руке въехал во двор.

— Бросай оружие! — не своим голосом крикнул Кузьмич на солдата, который, оставив лошадей, целил в него из винтовки.

Грянул выстрел. Кузьмич поклонился свистнувшей пуле. Но тут, огромным прыжком махнув через плетень, с криком «даешь!» во двор вскочил Дерпа.

— Ну и ловок, черт его забодай! — влух подумал Кузьмич, увидя, как Дерпа тремя ловкими ударами меча расправился с белогвардейцами...

Скоротечный бой закончился. Конармейцы хлопотали вокруг отбитых подвод. Проводили захваченных лошадей. По улице гнали большую толпу пленных.

— Федор Кузьмич! — окликнул Климов приятеля, который все еще не мог прийти в себя от пережитой опасности. — А я вас ищу. Куда это вы запропали?

— Да тут было Дерну убили, — заговорил Кузьмич, овладевая собой. — Он хотел кадетский штаб захватить. Они уже в фаэтоны грузились» Ну, значит, он въехал во двор, а они по нему — бац! Тут я, факт, на помощь бросился. Двоих зарубил, третьего насквозь шашкой проткнул. Хорошо, что вовремя успел, а то бы ему карачун!

Трубач с осуждающим видом покачал головой.

— Напрасно вы так рискуете, Федор Кузьмич, — сказал он укоризненно. — Ваше дело раненым помощь оказывать, а не в атаку кидаться.

— Никак не мог утерпеть, Василий Прокопыч. Товарищ погибает, а я что же, буду смотреть? Разве можно?.. Что это так быстро кончился бой? — Ле-кпом огляделся. — Мы на тылы, что ли, напали?

— Совершенно верно, тылы. Штабы и обозы, — подтвердил Климов. — Я слышал, комбриг Колпаков говорил, белые нас отсюда не ждали. У них фронт был на север. Туда пошла вторая бригада... Федор Кузьмич, давайте в хату зайдем. Совсем замерз! — предложил трубач.

Они спешились, вошли во двор и, привязав лошадей у телеги, направились в хату.

Курносый мальчишка лет трех, в белой рубашке до пяток, при виде их скрестил на груди руки и, выставив босую ногу, важно сказал:

— Даешь, бабка, сметаны!

— Ай да пацан! Умно рассуждает! — сказал, смеясь, Климов.

— А как ему не рассуждать? — охая и покачивая головой, заговорила баба в платке. — Только и слышит: «Давай». То один бежит, то другой... Спасибо вам, товарищи, хоть выбили их. У меня стояли самые окаянные люди. А хуже их нет, как с желтыми лентами на шапках. От них, бывало, только и слышишь: «Даешь! Кишки выпущу!» И господа бога, и Христа, и богородицу нехорошо поминали. Срам слушать! Вредные люди.

Из-за занавески послышался стон.

— Это что, больные у вас? — поинтересовался Кузьмич.

— Дочка моя. Умом тронулась. Эти, с желтыми лентами, прошлый месяц ее обесчестили. Так с тех пор и лежит. То смеется, то плачет... Нет ли у вас, товарищи, доктора?

— Доктор, хозяюшка, есть, — сказал Кузьмич. — И даже очень хороший...

— Стойте-ка, Федор Кузьмич, — оборвал его Климов.

На улице показались всадники. Один из них скакал, почти лежа на седле, охватив руками шею лошади. Кровь лила из разрубленной до подбородка щеки.

— Это кто же такие? — спросил тревожно Кузьмич.

— Вторая бригада. Разве не видите? — ответил трубач. — Вон комбриг Коробков Василий Васильич, — показывал он на всадника с пухлым, красным от гнева старым лицом, который, держа у стремени обнаженную шашку, что-то оживленно говорил ехавшему рядом с ним командиру в серой папахе.

— А ну давайте по коням, Федор Кузьмич. Видно, что-то случилось, — предложил Климов.

Сказав хозяйке, что еще вернутся, они быстро вышли из хаты.

Улица наполнялась скачущей конницей. У окраины села бойцы спешивались, передавали лошадей коноводам и быстро занимали рубеж обороны.

Коробков, стоя у колокольни, отдавал приказы штабным ординарцам. Его обычно спокойное лицо выражало тревогу.

— Ты что шумишь, Василий Васильич? — спросил, подъезжая к нему, командир первой бригады Колпаков, высокий худой человек с щетинистыми усами на тронутом оспой лице.

— Как что? — сердито закричал Василий Васильевич, показывая пожелтевшие, но еще крепкие зубы. — Барбович, прах его возьми, всем корпусом сюда идет. Разъезд у меня порубил! Вон он. Версты не будет. Давай высылай свою батарею. Моя уже на позиции. Встретим его беглым огнем...

Быстро темнело. Но с пригорка, на котором остановились оба комбрига, еще были видны щ двигавшиеся в степи черные колонны белогвардейцев.

От Агаймана ударили легкие пушки. Грохот покатился в сумрачном небе. Там, вспыхивая красными звездочками, рвалась шрапнель.

— Навряд ли он в атаку пойдет, — сказал Коробков.

— Почему ты так думаешь, Василий Васильич?

— Темно. А вдруг здесь вся Конная армия? Он же не знает...

Коробков не ошибся в своем предположении. Белые — это действительно были передовые части отходившего в Крым конного корпуса генерала Барбовича, — выходя из-под обстрела, быстро исчезали во мраке.

Положив руку на эфес отделанной серебром кубанской шашки, Коробков сидел против Морозова и, поглядывая то на него, то на Бахтурова, докладывал о схватке с противником. Тут же находился и Колпаков, гревший спину у жарко натопленной печки.

— Но все же почему ты отступил? — перебивая Ко-робкова, спросил Морозов сердито.

— А как же иначе, Федор Максимыч? Я только подхожу с бригадой до этой... как ее... до Торгаевки, вижу — колонна. Я в атаку. Только пошли, гляжу — и справа и слева выходят колонны. Они же меня с землей бы смешали, прах их возьми! Тысяч шесть. Шутка сказать! А у меня в бригаде восемьсот сабель. Я и отошел на Агайман. Зачем зря людей в трату давать?

— Он правильно сделал, — заметил Бахтуров.

— При таком положении правильно, — согласился Морозов.

В комнату вошел начальник штаба дивизии Злобин, высокий плечистый человек, с коротко подбритыми усами на смуглом лице. Вынув из кармана платок, он протер запотевшее пенсне и присел на лавку рядом с Бахтуровым.

— Ну как? — спросил Морозов, переводя глаза на него.

— Пленных допросил, Федор Максимыч, — приятным баритоном заговорил Злобин, оглядываясь на Бах-турова и поправляя пенсне. — В районе Торгаевка — Серогозы сосредоточена ударная группа войск Врангеля. — Он вынул из кармана записную книжку и, заглянув в нее, продолжал: — Здесь находятся лучшие части белых: первая и вторая кавалерийские дивизии, кубанская дивизия, дроздовская пехотная и терско-астрахан-ская конная бригады. Всего до семи тысяч сабель и четырех тысяч штыков. В конном корпусе Барбовича есть много бронемашин. Командует группой генерал Кутепов.

— Все? — спросил Бахтуров.

— Нет, Павел Васильевич, — отвечал Злобны, быстро взглянув на него. — По заявлению захваченных в плен офицеров, Врангель пришел к решению: «Перед отходом в Крым принять бой в северной Таврии».

— Ну, значит, повоюем, — сказал Морозов. — Начальник штаба, какие у тебя предложения?

— В первую очередь надо связаться с шестой дивизией для координации действий, — сказал Злобин. — Согласно приказу она должна находиться в районе Успенская — Сысоево — Ново-Репьевка. Остальные дивизии вряд ли смогут оказать нам поддержку. Они находятся в движении: четвертая на Громовку, четырнадцатая на Ново-Покровку, а полевой штаб армии с Особой бригадой на Асканию-Нову, Все эти пункты на сорок-пятьдесят верст к югу от нас.

— Короче говоря, мы должны принять на себя удар основной группы Врангеля, — заключил Бахтуров.

— А поэтому мы ударим первые и разобьем его по частям, — сказал Морозов с решительным видом. Он приказал Злобину сообщить обстановку начдиву шестой с предложением координации действий и немедленно послать донесение командарму. Говоря это, Морозов не мог даже подумать, что по роковой случайности донесение не попадет в руки Буденному и его дивизии, самой малочисленной, придется вступить в единоборство с сильнейшим противником.

Еще ночью с юга снова подул теплый ветер. К утру снег подтаял, и кое-где завиднелись проталины. Шлепая по лужам, лошади бежали размашистой рысью. Сизый пар вился над колонной.

Позади Морозова, сразу же за штабным эскадроном, шли батареи. Припотевшие лошади звонко забивали подковами.

Совсем рассвело. Среди разорванных туч проглянуло солнце. На снегу заискрились золотистые блестки.

— Вон они, Федор МаксимычГ — сказал Бахтуров, все время зорко смотревший вперед.

По холмам мелкими группами скакали всадники. За ними с вьющимися по ветру штандартами, блестя пиками, выходили в степь конные полки.

Морозов приказал открыть артиллерийский огонь по противнику и, сделав рукой знак, остановил лошадь. Он видел, как идущая навстречу ему кавалерийская дивизия, остановившись, спокойно выстраивала развернутый фронт.

— Ишь, сволочи, прах их возьми! Как на картине стоят! — проговорил подъехавший к Морозову Василий Васильевич.

— Чувствуют силу, вот и красуются, — подхватил Колпаков, оглянувшись на Злобина, который говорил что-то Бахтурову.

Почти одновременно и с той и с другой стороны ударили пушки. Над степью нависли клубочки разрывов.

Приняв решение, Морозов бросил обе бригады в атаку во фланг противника.

— Товарищ Злобин, — говорил он, — пошли связного в третью бригаду. Пусть быстро подходит сюда и встанет в резерв вместе со штабным эскадроном...

Взяв бригаду, Колпаков повел ее на сближение. Его беспокоило только одно обстоятельство: выдержат ли атаку молодые бойцы, впервые принимавшие участие в деле? Поэтому он еще перед выступлением, по мысли Бахту-рова, приказал командирам полков так перемешать молодых, чтобы в каждом ряду был и старый боец.

«Ничего, — думал он, — ребята хоть и молодые, но, видно, хорошие. И мы когда-то были такими, а славно дрались».

Повернувшись к бригаде, он подал команду. Полки перешли с рыси в галоп. Задрожала земля. Громкий крик потряс воздух.

Впереди лежала холмистая степь. По ней с топотом, храпом и бряцаньем оружия бурей мчались навстречу две массы всадников.

«Вторая бригада уже атакует! Молодец Василий Васильевич», — подумал Колпаков, выпуская во весь мах жеребца и видя, что вторая бригада уже врубилась в противника. Это была его последняя мысль. Из-за холма почти в упор грянула пушка, и мгновенная смерть выбила его из седла. В рядах произошло замешательство. Молодые бойцы начали повертывать лошадей.

— Товарищи! — звонко закричала Маринка, заставив свою лошадь в несколько прыжков вынести ее перед строем. — Товарищи! Отомстим за командира! Вперед!

Бойцы яростно ударили во фланг белогвардейцам, сбили их и погнали. Часть белых метнулась в сторону, рассыпаясь между скирдами сена, но пулеметчики 62-го полка на всем скаку повернули тачанки, открыв по белым пулеметный огонь.

Бой разыгрывался на всем расстоянии между Агай-маном и хутором Рождественским. Третья бригада, брошенная Морозовым в бой как раз в ту минуту, когда белые, двинув резервы, начали одерживать верх, нанесла удар по центру подходившей колонны и, опрокинув белогвардейцев, погнала их по степи.

Выведенная в резерв первая бригада спешилась в лощине за командным пунктом Морозова.

— Нет, брат, так не годится, — стыдил Харламов молодого бойца. — Увидел кадетов — и сразу бежать? Разве ты не знаешь, в какой части служишь? У нас бегать не полагается. У нас котелки снимают за подобные дела.

— Страшно, товарищ Харламов! — сказал боец, с опаской взглянув в суровое лицо казака.

— Страшно? А ты думаешь, мне не страшно? Стало быть, всем нам текать? А кто будет драться?.. Ты гляди, парень, как в атаку пойдем, держись подле меня. Да посматривай, как я буду рубить, и сам так рубай. Увидишь белого — распались на него со всей злостью. Представь, что видишь самого последнего гада. И если его не срубишь, то он тебя срубит. Понял, миляга?

— Понял, товарищ Харламов.

— Ну смотри! Видел, как старые буденновцы отчаянно рубали? А сестра наша Маринка? Женского сословья, а первая бросилась!

Со стороны послышались крики. Харламов поднял голову. Размахивая шашкой, Сидоркин вопил во весь голос:

— Братва! Давай сюда! Быстро! Архангелов в плен забрал!

Дело в том, что Сидоркин, придерживаясь своего постоянного правила: «поменьше опасности, побольше поживы», рыская в тылу по степи, обнаружил в балке человек двадцать белогвардейцев. Определив в них по белым лошадям полковых трубачей, он, воинственно потрясая шашкой над головой, звал на помощь бойцов.

— Что он там расшумелся? — спросил Ладыгин, оглядываясь.

— Говорит, трубачей в плен забрал, — сказал Иль-вачев.

— Трубачей? А ну, Вихров, съезди посмотри. Может быть, и верно, — сказал Иван Ильич с несколько недоверчивым видом.

— Архангелы! Рубай их, братва! — радостно завопил Сидоркин, увидя, что Вихров с несколькими бойцами приближался к нему.

Впереди спешенных трубачей, настороженно посматривая на красноармейцев, стоял высокий капельмейстер со старческим бритым лицом.

— Это я их захватил, товарищ командир, — самодовольно заявил Сидоркин Вихрову. — Хотел порубить. А потом думаю, нет, одному не управиться.

Он был уже в новых добротных сапогах, успев с молниеносной быстротой содрать их со старика сигналиста (свои лакированные Сидоркин предусмотрительно оставил в обозе), и теперь, поглядывая на трубачей как на свою собственность, он мысленно оценивал их новенькие полушубки, штаны, сапоги и фуражки с краповым верхом, прикидывая в уме, сколько можно было бы взять за все это имущество.

— Кто у вас старший? — спросил строго Вихров.

Капельмейстер передал лошадь трубачу-сигналисту, вытянулся и приложил чуть дрожавшую руку к фуражке.

— Хор трубачей семьдесят девятого Балашовского имени генерала Мамонтова полка добровольно передает себя в распоряжение Красной Армии, — доложил он, не опуская руки...

К двум часам бой откатился к хутору Рождественскому. Все это время в степи слышались конский топот, крики, орудийные выстрелы. Истекая кровью, 11-я дивизия сдерживала бешеный натиск врага. Но обстановка складывалась неблагоприятно для Морозова. Посыльные, еще с рассветом отправленные по его приказу в 6-ю дивизию, разыскали ее с большим опозданием и только недавно примчались в Ново-Репьевку с сообщением о тяжелом положении Морозова. Городовиков, к этому времени возвратившийся в Конную армию и принявший 6-ю дивизию, узнав, что товарищ попал в беду, поднял полки по тревоге. Спустя некоторое время он быстрым маршем двинулся на Агайман...

Атаковав и рассеяв дивизию противника, Морозов думал, что остальные части ударной группы Кутепова направились другой дорогой. Он ошибался. Ему предстояло выдержать атаку всего конного корпуса генерала Барбовича.

Морозов вместе с Бахтуровым стоял на своем новом наблюдательном пункте близ хутора и оглядывал местность.

— Да, жаль Колпакова. Такого командира потеряли! — говорил Бахтуров. — Не дожил до полной победы... Помнишь, Федор Максимыч, все собирался поехать учиться на старости лет?

— А что? — Морозов быстро взглянул на комиссара. — И я, как кончим войну, поеду в академию. Товарищ Ворошилов обещал.

— Учиться — дело хорошее, — подтвердил Бахтуров. — Всем нам надо учиться. С неграмотными коммунизм не построишь. Большая наука нужна... Постой, что это? — Он показал вправо, где почти на самом горизонте неясно шевелилась бурая масса войск.

Морозов поднял бинокль к глазам. Бросив взгляд на него, Бахтуров увидел, как на сухощавом лице начдива проступали красные пятеа.

— Что там? — спросил Бахтуров.

— Белые. Валом валят...

Только теперь в степь выходили главные силы генерала Барбовича. Но Морозов, посоветовавшись с Бахтуровым, и на этот раз решил, не дожидаясь подхода Городо-викова, броситься в атаку. Да другого выхода и не было. Дивизия, получившая приказ не пропускать белых в Крым, стояла насмерть.

Первая бригада, двинутая в лоб Барбовичу, потеснила его авангард. Не ожидая стремительной атаки буденнов-цев, белые смешались и начали отходить. Их замешательством воспользовались эскадроны второй и третьей бригад. Они ринулись на главные силы. Но не успела вторая бригада, шедшая впереди, пересечь лощину, отделявшую ее от противника, как ряды белых раздались и навстречу рванулись бронемашины.

— Танки! Танки! — пронесся чей-то панический голос.

Молодые бойцы, в первый раз встретившись с бронемашинами, повернули лошадей. Напрасно Василий Васильевич с багровым от гнева лицом, потрясая шашкой, что-то кричал. Ломая строй, бойцы бросились в тыл.

Увлекаемая общим потоком первая бригада, потеснившая было авангард белогвардейцев, начала отходить.

Маринка оказалась в последних рядах. Позади нее, все приближаясь, раздавался быстрый конский топот. Она оглянулась и увидела злобное, с ухарским чубом лицо. Оскалив белые зубы, казак целил пикой ей в спину. Смертельный холод объял девушку. Молнией пронеслась масль: сейчас острая пика проколет ее, и она полетит кувырком через голову лошади! Вспомнив, что в ее револьвере оставался последний патрон, она выхватила его из кобуры и рывком повернулась. Наган дал осечку. С тоскливой надеждой Маринка посмотрела вперед. В нескольких шагах скакал Харламов.

— Степан! — отчаянно закричала Маринка. Харламов оглянулся.

— Нажимай! — крикнул он, придерживая поводья и °бходя казака с левого бока.

Маринка с силой ударила шпорами, но ее лошадь из последних сил скакала тяжелым галопом.

— Товарищ, не руби! Я донец! — пронесся отчаянный крик позади. Потом, гремя стременами, мимо нее пронеслась чужая лошадь без всадника.

Преследуемые белогвардейцами, конармейцы продолжали откатываться. Выскочившие на фланг пулеметчики быстро повернули тачанки, но не открывали огня, опасаясь поразить своих.

Все это видел Морозов с командного пункта. Он чувствовал, что еще миг — и бой будет проигран. Нужно было любой ценой остановить отступавших бойцов. Он оглянулся и спокойно подал команду:

— Штабному эскадрону по коням!

Сачков, посланный Ладыгиным для связи к начдиву, въехал в эту минуту на вершину кургана и увидел, как штабной эскадрон, состоявший из отборных, украшенных шрамами нещадных сабельных рубок ветеранов-буденнов-цев, бравших Воронеж, дравшихся под Касторной и Львовом, тронулся с места и пошел наперерез первой бригаде, все прибавляя ходу и выпуская лошадей во весь мах.

Впереди плечом к плечу скакали Морозов и Бахтуров.

На лихом карьере, обойдя вторую бригаду с правого фланга, Морозов поднял на дыбы дончака. Покрывая все звуки, над степью зазвенел его голос:

— Стой! Орлы! Буденновцы! Дети мои! От кого бежите?! За мной! Бей белого гада!..

Бригада остановилась, повернула и с громким криком понеслась за начдивом. Все смешалось в яростной рубке. Сачков видел, как первая и третья бригады, тоже повернув, ударили по флангам белогвардейцев. Потом над дальними курганами затрепетали значки. Это были головные полки дивизии Городовикова...

Бахтуров рубился в передних рядах. Как сквозь туман, видел он искаженные смуглые лица под чеченками с желтыми наискось лентами. Он свалил несколько человек и уже вновь заносил шашку, когда совсем рядом грянул выстрел, и ему показалось, что кто-то со всего размаха ударил его в висок кулаком. «Все... конец!» — подумал он, падая с лошади.

— Комиссара убили! Бахтуров убит! — закричали бойцы...

Стиснув зубы, Харламов сеял страшные удары вокруг. Он бросал свою лошадь туда, где ожесточеннее шла рубка и где колебались не привыкшие еще к руко1та111 бою молодые бойцы. Он видел, как Дерна метким ударам ссадил с лошади седого полковника и как полковничий конь, распушив хвост, мчался в степи, прыгая через кучи изрубленных тел.

Громкие крики заставили его оглянуться. Из балки на полной скорости выкатилась бронемашина. Морозов скакал вровень с ней и, клонясь на правое стремя, старался просунуть в щель ствол нагана.

— Стой! Не уйдешь! — крикнул он. — Гады! Сволочь! Такого человека убили!

Морозов не видел, как медленно поворачивался к нему тупорылый ствол пулемета и не слышал криков бойцов.

Он не успел ощутить боль — пулеметная очередь перерубила его почти пополам...

Смеркалось. Харламов ехал по изрытому копытами снегу. У развалин сгоревшего хутора знакомый голос окликнул его. К нему подъехал Кузьмич.

— Ну и баталия! Факт! Отродясь такой не видел, — сказал хрипло лекпом, покачав головой.

Он был без шапки. Ветер шевелил его волосы.

— Что вы тут делаете, товарищ доктор? — спросил Харламов.

— Дружка искал. Василия Прокопыча, — тихо ответил Кузьмич, оглядывая поле, где всюду лежали убитые люди и лошади.

— А я только сейчас видел его.

— Ну?! Значит, живой? — вскрикнул Кузьмич.

— Да. Он при командире полка... Что это у вас? — Харламов кивнул на эфес обломившейся шашки, который Кузьмич крепко сжимал правой рукой.

— Об кого-то сломал... Там такое творилось, сам не пойму, как остался живой. — Он поднял руку, посмотрел на эфес и бросил его.

— А все-таки пропустили мы их... — сказал Харламов.

— Где же такую силу сдержать? Раз в десять больше. Броневики... Пехота... — пожимая плечами, заметил Кузьмич.

— Ну ничего. Наши еще их достигнут, — сказал Харламов с твердой уверенностью.

— Думаешь.

— А как же! Шестая дивизия пошла в погоню, а четвертая и четырнадцатая стоят под Перекопом. Они себя еще покажут.

Говоря это, Харламов был прав. В этот день, 30 октября, 4-я дивизия полностью уничтожила части противника, прикрывавшие восточную часть крымских перешейков, а 14-я дивизия разгромила тылы белых и расположилась в селе Ново-Троицком, установив связь с полевым штабом армии и Особой бригадой, прибывшими в это время в Отраду.

В чистом морозном воздухе послышались далекие звуки сигнала.

— Сбор играют,— сказал Харламов. — Поедемте, Федор Кузьмич.

Они тронули рысью в сторону холмов, откуда все настойчивей доносился голос трубы...

4

Ворошилов сидел за столом в просторной хате, склонившись над развернутой картой. Буденный чистил револьвер.



В теплой тишине как-то особенно уютно тикали ходики, и ничто не напоминало о том, что вокруг шли бои.

В комнату вошел начальник полевого штаба Лецкий, сменивший уехавшего в академию Зотова. Это был коренастый человек лет сорока. Ворошилов быстро взглянул на него.

— Ну как, Григорий Иванович, от Морозова что-нибудь есть? — спросил он, с надеждой глядя на начальника штаба.

— Никак нет, — мягким голосом отвечал Лецкий. — Ни одного донесения... Обстановка до сих пор остается невыясненной.

— Семен Михайлович, меня, понимаете ли, беспокоит одно обстоятельство, — сказал Ворошилов.

— Какое? — Буденный, подняв голову, посмотрел на него.

— Что если Кутепов всей группой движется на Агайман и навалится на Морозова?

— Шестая дивизия поможет...

— Так-то оно так, понимаете ли, но ему трудно придется... Плохо, очень плохо, что у нас нет точных данных о боевом составе противника. Обстановка совершенно неясна. Приходится действовать с закрытыми глазами, — произнес Ворошилов в глубокой задумчивости.

Ни он, ни Буденный не знали и пока еще не могли знать, что два бойца из летучей почты, везшие донесение Морозова, в дороге были зверски убиты махновцами.

— На Агайман Кутепов вряд ли пойдет, — сказал Лецкий, нагибаясь над картой. — Тут есть...

Сильный грохот оборвал его голос. Неподалеку от дома разорвался снаряд. Второй снаряд ударил под самыми окнами...

Когда Ворошилов, накидывая бурку, выбежал на крыльцо, отовсюду доносились крики и выстрелы.

Ординарец Шпитальный, молодой курносый боец, бегом подвел лошадей. Климент Ефремович привычно разобрал поводья, вдел ногу в стремя и ловким движением опустился в седло. Рыжая лошадь с белой меткой на лбу, переступив с ноги на ногу, легко понесла его коротким галопом к противоположной окраине леса, где уже выстраивался 2-й полк Особой бригады. Навстречу Ворошилову двигалось несколько обозных подвод. Ездовые секли кнутами по спинам лошадей, которые, вытянув шеи, неслись вскачь по улице.

— Стой! — закричал Ворошилов, наезжая грудью лошади на переднюю запряжку. — Стой! Кому говорю?

— Кадеты!.. Обозы рубают! — выкатывая глаза из-под мерлушковой шапки, ответил чернобородый ездовой в распахнутом стеганом ватнике.

Задние подводы с грохотом подъезжали. Ездовые, узнав Ворошилова, валились всем телом назад, натягивали вож-яш, с трудом останавливая испуганных лошадей.

— Ставь подводы поперек улицы! Живо! Эй, в фуражке, давай сюда! Заворачивай... Винтовки у всех есть? Стоять здесь, и ни шагу назад! А ты, — сердито крикнул Ворошилов чернобородому, — будешь за старшего. Да смотри у меня!

Он повернул лошадь и, сопутствуемый ординарцем, поскакал в направлении мельницы, куда с развернутым знаменем рысью двигался полк.

Командир полка Якимов, тот, что приютил в Грубешове Вихрова, доложил на вопрос Ворошилова, что артиллерийским обстрелом убиты три бойца и семеро ранены, а ружейный огонь вели по белоказачьему разъезду, который тут же покинул село.

— Где противник? — спросил Ворошилов.

— Выслан боевой разъезд. Да вон они!

Три всадника выскочили на курган с мельницей, постояли, повернули и вихрем поскакали к селу. За ними вилась снежная пыль. Почти лежа на гривах лошадей, они промчались по улице и все вместе подъехали к Якимову.

— Ну что там? — спросил Ворошилов.

— Тьма! Тучей идут. А бронемашин! — сказал молодой командир в заломленной на ухо рыжей кубанке.

— Говорите военным языком! Сколько их?

— Не меньше бригады, товарищ член Реввоенсовета! — покраснев, ответил командир.

— Далеко они?

— Верст пять. Да вот от мельницы видно.

— Хорошо. Я посмотрю, — сказал Ворошилов. Он приказал Якимову следовать за ним и пустил лошадь в галоп вверх по улице.

От мельницы, за неровным полем с торчащими из снега будыльями засохших подсолнухов, открывалась сплошная равнина. В ней, извиваясь длинной бурой кишкой, рысью двигалась конница. Ворошилов простым глазом видел, как лошади часто перебирали ногами. Впереди колонны катились бронемашины.

Это была бригада князя Султан-Гирея, шедшая в авангарде Барбовича.

«Хорошо бы ударить по ним с левого фланга, — подумал Ворошилов. — Да и подступ хороший. Как там Семен Михайлович с первым полком?» Подумав это, Ворошилов решил проскочить на северо-западную окраину Отрады, где, как он предполагал, должен был находиться Буденный с 1-м полком Особой бригады. Приказав Якимову открыть артиллерийский огонь, по подходившим белогвардейцам, а самому с полком оставаться на месте, Ворошилов пустил во весь мах свою рыжую лошадь.

Позади него сверкнуло пламя. Оглушительный взрыв рванул воздух. Ворошилов оглянулся на ординарца и, убедившись, что Шпитальный цел, помчался к околице.

Он проскакал уже половину пути, когда как раз в той стороне, где раньше стоял 1-й полк, показались между скирдами сена какие-то всадники. Думая, что это свои, Ворошилов направился к ним. Как вдруг его рука, словно сама по себе, потянула поводья. Срезая наискось пологий склон поля, навстречу ему скакал смуглый всадник в бурой папахе. Урядник или простой казак, ингуш или чеченец — кто его знает, — прижав пику к правому боку, согнувшись в седле, чертом летел на него. Ворошилов рванул из кобуры маузер, но палец в толстой перчатке не проходил под скобу. Ему уже было видно рябое лицо и ощеренные в крике редкие зубы.

— Колют! Колют товарища Ворошилова! — дико закричал чей-то голос. — Ребята, нажимайте скорее! Ох, не поспеть!..

Пика с силой пронзила бурку — казак метил в живот, — и как раз в тот короткий момент, исчисляемый в долях секунды, когда должен был последовать смертельный удар, почти одновременно раздались три выстрела. Белогвардеец привскочил в седле и, выронив пику, упал на притоптанный снег.

Ворошилов оглянулся. Буденный с встревоженным выражением на суровом лице держал в руке еще дымящийся маузер. Шпитальный закидывал винтовку за спину. За ним вытягивалась колонна 1-го полка.

— Пока наша берет, Климент Ефремович! — весело сказал Буденный, показывая на уходивших галопом белоказаков, которых гнали и рубили бойцы.

— Лихо разделали! — продолжал Буденный, подъезжая. — Я только к первому полку поскакал, смотрю — белые! Я эскадрон Реввоенсовета поднял — и на них. Они вниз по улице, а тут наши обозники. Вот молодцы! Поставили подводы поперек улицы и залпом, залпом по ним!

— Семен Михайлович, с севера подходит колонна белых. Примерно бригада, — сказал Ворошилов.

— Знаю. Видел, — подтвердил Буденный. — Я приказал Якимову подтянуть полк сюда. Тут по балке хороший подступ. Ударим во фланг. Климент Ефремович, давайте проедем вперед, — предложил он, оглядываясь на быстрый конский топот.

К нему подскакал чубатый казак.

— Товарищ командующий! — заговорил он встревоженным голосом. — Командир полка товарищ Якимов убит!

— Убит?! — спросил Ворошилов, словно не веря ушам.

— Так точно. Убит. Снарядом как есть вместе с конем. Разведка доносит — белые с тыла обходят.

С южной окраины доносились частые ружейные выстрелы. Длинной строчкой выбивал пулемет...

Весь день на улицах Отрады кипела рукопашная схватка. Вначале белые добились успеха, потеснив 2-й полк и захватив в плен штаб Особой бригады и хор трубачей. Казаки Султан-Гирея разъезжали по селу с закинутыми за плечи пиками, раздевали пленных, некоторые пытались заставить трубачей играть царский гимн. Противник торжествовал. Но тут налетели Буденный и Ворошилов с 1-м полком. Отбили штаб и трубачей, перерубили сотни две белогвардейцев и погнали остальных в степь...

Темнело. С севера подходили к Отраде главные силы генерала Кутепова: пять кавалерийских и три стрелковые дивизии с бронемашинами, пушками, автопулеметными установками и артиллерийскими парками.

Теперь стало ясно: путь ударной группы Врангеля лежал через Отраду. Здесь должна была решиться участь сражения на полях северной Таврии.

В сумерках полевой штаб Конной армии вместе с Особой бригадой отошел в село Ново-Троицкое.

В ночь Реввоенсовет отдал короткий приказ: «Всем дивизиям спешно идти к Ново-Троицкому».

К полудню 1 ноября на широком плацдарме между Ново-Троицким и Рождественским собралась вся Конная армия. Заснеженные поля почернели от конницы. Над строем мягко развевались значки и знамена.

Прозвучала команда. Блеснули клинки. Сотрясая землю, полки двинулись в бой.

Барбович бросил навстречу бронемашины, но артиллеристы расстреляли их из пушек в упор. Непрерывно бомбившая авиация не могла остановить стремительного движения Конной армии. Отчаянно сопротивляясь, белые прорывались к Чонгарскому перешейку. Двадцать тысяч пленных, все бронепоезда и более сотни орудий остались в руках конармейцев.

Перед всем фронтом стояла последняя задача — добить остатки белых, укрывшиеся за укреплениями Чокга-ра и Перекопа.

5

Спустя несколько дней 61-й полк остановился в хуторах у Сиваша близ села Ново-Михайловского. В этот день в эскадронах в первый раз после Каховки расседлали всех лошадей. Только что окончился полковой митинг. Тихо переговариваясь, бойцы вспоминали начдива и Бахтурова. Смеркалось. За Перекопом, отражаясь в клубящихся тучах, трепетало багряное зарево. Дул легкий южный ветер. Вместе с ним доносился далекий гул канонады. Со стороны юшуньских позиций в темном небе шарили белесые стрелы прожекторов.



Вихров сидел подле Ильвачева на завалинке хаты. Тут же находились Харламов, Кузьмич и Назаров.

— Да, — говорил Харламов. — Положили свои головы дорогие товарищи, начальники наши, за народное дело. Не увидели новую жизнь!..

— Эх, жаль, и мне не дожить, — проговорил Назаров, покачав головой.

— Почему? — спросил Ильвачев.

— Старый я. Петьдесят шесть минуло.

— Ну? А, смотри, какой еще молодец! До ста лет проживешь.

— Все может быть. Моему отцу сто пятый пошел. И ничего себе, живет. Мы крепкого роду, — сказал Назаров с такими уверенными нотками в голосе, что, казалось, сразу уверился дожить до ста лет.

Они помолчали.

— Что, Саша пишет тебе? — нагибаясь к Вихрову, тихо спросил Ильвачев.

— Пишет... Пишет, что получила школу под Бородином.

— Землячки, нет ли у вас закурить? — спросил из темноты чей-то голос.

— Какого полка?

— Пятнадцатой Инзенской.

— Пехота?

— Так точно. Мы из конной разведки.

— Присаживайтесь, товарищ. Закурить найдется, — сказал Ильвачев.

Всадник слез, звякнув шашкой о стремя. Теперь оказалось, что был он невелик ростом, кряжист и имел большой чуб.

— Казак? — спросил Харламов, заглядывая глазом знатока в бледное под неярким светом месяца, немолодое лицо.

— Так точно. Хоперцы. Верхне-Курмоярской станицы.

— Садитесь, — подвигаясь, сказал Ильвачев. — Рассказывайте, как у вас там дела.

— Ох, братцы мои, — заговорил казак, принимая от Ильвачева кисет, — такого страха натерпелся — вес перед глазами мерещится! Пошла наша пехота по дну морскому, а тут ветер как подует! Как погонит воду обратно! Сначала под копыта, потом под коленки, потом под самые груди. Как ступишь в сторону от брода, так сразу с головкой. То один кричит «тону», то другой. Кто лежит в Сиваше, кто у Карповой балки.

— А говорили, я слышал, будто пехота по сухому месту прошла, — сказал Вихров, недоверчиво косясь на рассказчика.

— Так это первые полки по сухому, а как мы двинулись — ветер на берег подул, — пояснил казак.

— Ну, ну, рассказывай, — поторопил Кузьмич.

— Да... Только начали к Крыму подходить, а он нас прожекторами осветил и пошел крошить с артиллерии. У меня там товарища убили. Иванов фамилия. Такой был малый хороший. Вот мы на берег кинулись, а там проволока, заграждения. Так мы шинели поскидали, побросали на проволоку, да и по ним, значит, и перебрались. Сколько народу там положили!..

Казак застучал кремнем об огниво, высекая огонь. Искры осветили на миг его рябоватое с белым шрамом лицо.

— Ты там махновцев, часом, не видел? — поинтересовался Харламов.

— Как не видел? Я ж при штабе дивизии состою. Видел. Все время за карманы держался... Начальник штаба, товарищ Ярчевский Яков Григорьевич, часа три их уговаривал.

— Чего?

— Никак не хотели в море лезть... Да, братцы, всяких страхов нагляделся. Да и все бы ничего, а вот без воды было никак невозможно.



— Как без воды? — спросил Ильвачев.

— Да там, на берегу, нет пресной воды. Какая была в колодцах, всю сразу выпили. Войск — многие тысячи. Товарищ Фрунзе все бочки мобилизовал, воду нам посылал. Выходило в день по кружке на брата. Тяжелое положение!

— Факт, — согласился Кузьмич. — Без воды — гиблое дело.

— А вы, товарищ, Фрунзе видели? — спросил Вихров.

— Как же! Перед наступлением он к нам в дивизию приезжал. И до чего простой человек!.. К нам, к разведчикам, заходил. Поговорил. Табачку дал... Он, говорят, в Строгановке у самого моря сидит. Третьи сутки не спит... Ну, братцы, мне пора! — сказал казак, поднимаясь. — Благодарим за угощение.

Он ловко вскочил в седло и, играя надетой на руку плетью, погнал лошадь рысью.

— Хороший человек, — заметил Харламов, посмотрев ему вслед.

— Душевный, — подтвердил Назаров. — Такого человека сразу видно.

Бойцы замолчали. Полный месяц вышел над тучей, отражаясь в спокойной глади далекого отсюда залива. Вокруг было тихо. Широкое зарево разгоралось все больше, колыхаясь и охватывая весь горизонт. — Вблизи послышались шаги.

— Командир эскадрона, — сказал Харламов, приглядываясь.

Иван- Ильич подошел, оглядел сидевших и сказал:

— Друзья, поздравляю вас с победой! Наша пехота преодолела последнюю линию укреплений и ворвалась в Крым. Противник бежит. Завтра выступаем на Севастополь... Ну, кто хочет послушать приказ? — спросил он, помолчав.

— Все послушаем, командир, — сказал Ильвачев. — Добре. Пошли в хату.

Зайдя в горницу, Иван Ильич зажег свечу и, вынув из полевой сумки приказ, прочел его вслух:

— «Приказ Революционного Военного Совета 1-й Конной армии № 95

12 ноября 1920 г. с. Громовка.

Красные орлы!

Войска барона Врангеля, не добитые нами в боях на левом берегу Днепра, укрылись на Крымском полуострове в полной уверенности, что им удастся отсидеться за естественными и искусственными укреплениями.

Царскому барону казалось, что скоро он снова возобновит свои разбойничьи набеги на Советскую республику, что его неудачи временного характера, а расстройство его армии и потери быстро ликвидируются с помощью мировой буржуазии.

Так мечтал кровавый генералитет, сидя за неприступными позициями Сиваша и искусственными сильнейшими укреплениями.

Генералы и вручившая себя их попечению буржуазия просчитались. То, что невозможно для обманутых солдат барона, стало доступно беззаветной храбрости красных воинов.

Доблестные геройские полки 51-й стрелковой дивизии при содействии стрелковой латышской дивизии, под ураганным огнем противника с моря и суши, голодные и усталые, беспрерывными штурмами овладели этой крепостью. Во время боев с 3 ноября они, прорезывая несколько линий проволочных заграждений, устилая телами своих лучших бойцов путь к победе, многочисленными атаками нанесли колоссальные потери противнику.

Сбитый пехотой, разложенный паникой, потерявший с падением этой единственно укрепленной полосы Крыма надежду на дальнейший успех своего черного дела, противник откатывается в глубь Крыма.

Среди кадрового и молодого офицерства идут раздоры и ссоры. Дисциплина и подчиненность отсутствуют.

Впереди у них гибель от нашей меткой пули и сабли, позади волны бездонного Черного моря, преграждающего путь к спасению.

Пехота блестяще выполнила возложенную на нее задачу.

Теперь дело за вами!

И вы так же славно и блестяще выполните его, как выполняли свои задачи на Дону, Кубани, в Галиции и Польше.

Республика ждет от вас уничтожения Врангеля и его банд.

Реввоенсовет: Ворошилов, Буденный».

Конная армия стремительно шла по Крыму. Неприятель, не оказывая сопротивления, повсеместно сдавался. По сторонам дороги стояли покинутые пушки, зарядные ящики с перерубленными постромками (ездовые уходили на лошадях), валялись разбитые артиллерией бронемашины, снаряды, патронные ящики. Тут и там гнали пленных...

В два перехода дойдя до Симферополя и переночевав в нем, 61-й полк в составе дивизии быстрым маршем двигался на Севастополь.

Хмурое с утра небо к полудню прояснилось. Яркое и еще горячее солнце заливало окрестности — долины, горы, зеленые рощи островерхих тополей.

— Ну и погода хороша! — сказал трубач Климов, потягиваясь.

— Факт, — согласился Кузьмич, — погода — лучше не надо... Я все же не пойму, как это Семен Михайлович было к зеленым попал? — спросил он, оглядываясь на приятеля.

— Чего же тут не понять? — возразил Климов. — Ведь мы же его выручали.

— Это-то известно. А вот как он к ним попал?

— Я знаю, — сказал Харламов, ехавший позади них. — Мне говорил Федя, ординарец Семена Михайловича. Мы с ним дружки.

— А ну, расскажи, Степан Петрович, — попросил Кузьмич.

— Так вот, — начал Харламов, выезжая из ряда и пристраиваясь к Кузьмичу. — Они с Климентом Ефремовичем, стало быть, нас обогнали на автомашине и первые заехали в Симферополь. С ними охранение — два броневика. Заходят на квартиру. Товарищ Ворошилов как прилег на кровать, так и заснул. Ведь трое суток не спали. А Семен Михайлович глянул в окно — какие-то конные ездят. Думал, наш полк. Мы первые шли. Выходит во двор, а там броневики, моторы, что ли, прочищали, шум страшный! Оказалось — зеленые. Банда капитана Орлова. Попереди сам Орлов. На носу эти... как их?..

— Пенсне? — предположил Кузьмич.

— Вет, вот! Пензе. А сам понеред себя держит вот этакий «Смит и Вессон».

Харламов бросил повод и широко, развел руки, показывая размер револьвера.

— Это что — «Смит и Вессон»? — спросил Кузьмич.

— Револьвер такой. Старинный. Американский... Да.

Только Семен Михайлович спросил: «Какой части?» — а они его окружили и повели. Он хотел крикнуть на помощь, да за броневиками голоса не слыхать. Вот он идет и думает: «Есть в стволе патрон или нет?» У него в кармане маузер лежал. Думал, думал, вспомнил — есть патрон!.. Только выходят к переулку — навстречу конные. Один посмотрел и говорит: «Это Буденный. Я его знаю. Рубите его!» А другой: «Пусть покажет документы». Семен Михайлович что-то им подает. Они смотрят — золотые часы! И давай драться. Каждый хочет себе.

— Ишь как ловко сообразил! — заметил Кузьмич.

— Да. Начали они драку и на Семена Михайловича не смотрят. А он рванулся, отбежал в сторону, выхватил маузер — и «бац! бац!» по ним. Они в панику, а тут мы и подоспели.

— Ну а часы?

— Часы? Часы нашли и вернули Семену Михайловичу.

— Да, вот это человек, — сказал Климов. — Из какого хочешь положения выйдет.

Они помолчали.

В стороне, у подножия пожелтевших холмов, показались пулеметные тачанки. Они быстро, мелькали, поднимая за собой рыжий столб пыли.

— Это кто же такие? Махновцы? — недоумевая, предположил Климов.

— Наши. Махно на Феодосию пошел, — пояснил Харламов. — Раскаялся, говорят, грехи замаливает.

Колонна остановилась. Впереди начали спешиваться. Полк располагался на привал.

— Гляди, братва, казаки! — показывал Назаров на пленных, сидевших неподалеку.

Придерживая шашку, он подошел к ним.

— Чтой-то вы, станичники, вроде на себя непохожие? — заговорил он язвительным тоном, встречая на себе хмурые взгляды. — И френчи у вас вроде не наши. И пуговицы вон со львами. И сапоги со шнурками... Всего и звания казачьего фуражка с околышем!.. Скажите, гады, за сколько Антанте поп родавались? — глухо спросил он, подступая.

— Мобилизованные мы, — мрачно ответил носатый урядник.

— Сукины дети вы! Вот кто! — вскрикнул Назаров. — Антантовы сынки! Против народа пошли, такие-разэдакие!

— Ты что, гад, смеешься? — спросил пожилой казак с давно не бритым черным лицом. — Ты не смейся, а расстреляй!

— Мы пленных не расстреливаем. А тебя всегда успеем, — сказал Назаров, оглядываясь на подошедшего Леонова.

— Стреляй! — закричал казак, поднимаясь и раздирая на груди гимнастерку. — Продали!.. Пропили нас генералы... Обманули, а сами убежали! — кричал казак. Он упал и забился. Пена выступила у него на губах.

— Оставь его! Видишь, припадочный, — сказал Леонов. — Ну его к черту!..

Назаров выругался, трясущимися руками стал свертывать папироску.

— Что это с ним? — спросил Леонов, показывая на пожилого казака, который, сидя под кустиком, беспрерывно крутил кулаком около уха.

— Контуженный он, — пояснил носатый урядник. В глубине дороги послышались, все приближаясь, крики «ура». Показались две автомашины, сопровождаемые броневиками. В передней машине сидел рядом с шофером плечистый человек. Сдвинутая на затылок папаха открывала его мягкого овала красивое лицо с большим лбом. Во второй машине ехали Ворошилов и Буденный.

— Ура-а-а!.. — кричали бойцы размахивая руками, бросая вверх шапки.

— Кто это в передней машине проехал? — спросил подслеповатый Кузьмич.

— Командующий фронтом. Товарищ Фрунзе, — отвечал Климов, тлядя вслед броневикам, которые скрывались за поворотом дороги...

Спустя часа два Фрунзе, Ворошилов и Будённый вышли из автомобилей у памятника адмиралу Нахимову. Все вокруг было забито военным имуществом, снарядами, — тюками и ящиками. В стороне стояли два подорванных танка. Тут же лежал самовар с продавленным боком. Понуро ходили сотни подседланных лошадей. Около пристани стояли и сидели какие-то люди в военной форме без погон.

На горизонте чернели дымки пароходов.

— Жаль, что у нас нет флота, — глядя вдаль, сказал Фрунзе. — Мы бы их отсюда не выпустили.

Поднимая мелкую зыбь, тихо плескалось море. Ничто не говорило о том, что всего несколько часов тому назад люди лезли по трапам на пароходы, крича, сшибая и хватая один другого за горло...

Полковник и войсковой старшина, не успевшие эвакуироваться, сидели рядышком на чайном ящике и, опустив головы, покорно ждали развязки. Оба заранее сорвали погоны и надеялись, что теперь, может быть, смогут сойти за военных чиновников.

— Григорий Назарыч, ты посмотри, видно, начальство приехало, кто это с усами стоит? Буденный или сам Фрунзе?

— А! — полковник с досадой махнул рукой. — Хрен не слаще редьки! Не все ли равно, кто меня расстреляет?.. Эх, канальство! И как это у меня рука не поднялась застрелиться?.. Вот Злынский — это решительный человек. Когда тебя еще не было, он сам всех расстреливал.

— За что? — покачнувшись, изумился войсковой старшина.

— Да не «за что», а тех, кто не попал на пароход и не пожелал сдаться большевикам. Они выстраивались шеренгами по семи человек, а он стрелял им в лоб из нагана. Потом сам застрелился... Эх, а все-таки жаль умирать!.. Помрешь ни за что ни про что! А там, в Константинополе, мои молодчики проволокой-то попользуются. Они такой куш не упустят! — вздохнув, вспомнил полковник.

— Ты, Григорий Назарыч, не предавайся отчаянию, — ободрил войсковой старшина. — Может быть, нас и помилуют. Прямого участия в войне мы не принимали. Люди мы порядочные. Во всяком случае, сможем им пригодиться, хотя бы по хозяйственной части. Как думаешь? А?

— Встать! — сказал позади них чей-то голос. — Кто такие?

— Военные чиновники. Добровольно остались, — ответил полковник, глядя на грозное лицо красноармейца.

— Оружие есть?

— Никак нет.

— Поднять руки! Так. — Боец быстро обшарил карманы задержанных. — Ну, пошли на сборный пункт. Там разберутся, какие вы добровольцы.

Солнце начинало садиться. Подул свежий ветер.

Фрунзе стоял на старом месте и беседовал с товарищами.

— Вопрос о крымских курортах, в частности о Ялте, — говорил он, — по-моему, надо поставить в общегосударственном масштабе. Тут имеется громадное количество дворцов, особняков, дач, имений, которые можно приспособить под санатории и детские колонии.

— Мы как раз вчера говорили об этом с Семеном Михайловичем, — заметил Ворошилов. — Необходимо в самое ближайшее время использовать все эти помещения под отдых трудящихся.

— Первым делом восстановим в Крыму полный порядок, наладим нормальную жизнь и возьмемся за это, — сказал Буденный. — Я слышал, жители жаловались, что белые хищнически истребляли леса, и теперь из-за отсутствия влаги засуха грозит виноградникам.

— Не только засуха, — подхватил Фрунзе. — Крыму грозит голод. Врангель вывез весь хлеб за границу. Надо принимать экстренные меры по снабжению населения. — В его блестящих мягких глазах появилось настороженное выражение. Он оглянулся.

Издали доносились звуки духового оркестра.

— Наши подходят, — сказал Ворошилов. С охватившим его душевным волнением он взглянул на Буденного.

Глаза их встретились, и они оба почувствовали значительность и неповторимость этой минуты...

61-й полк, двигавшийся в голове дивизионной колонны, первым подходил к Севастополю. За поворотом раскрылась обширная котловина с нагроможденными тут и там кучами дикого камня. Среди каменоломен бродили тысячи брошенных лошадей. Одни пощипывали сухую траву, другие, подняв головы, смотрели на колонну.

— Гляди, Иван Ильич, — сказал Ильвачев. — Это все, что осталось от грозной конницы Врангеля.

В эту минуту впереди, где двигался штаб дивизии, трубач заиграл сбор. Лошади щипали траву, потом, сбиваясь табуном, галопом поскакали к колонне.

— Ишь, умные твари, — заметил Ладыгин, — знают сигнал...

Казаки из штабного эскадрона с присущей им ловкой сноровкой разбивали табун, выделяя лучших строевых лошадей.

От головы колонны показался скачущий всадник. Присмотревшись, Иван Ильич узнал в нем Харламова.

— Ну и трофеев взяли, товарищ командир эскадрона! — весело сказал он, равняясь с Ладыгиным.

— Много?

— Полные склады. Врангель хотел запалить, да солдаты не дали.

— Солдаты? Какие солдаты? — спросил Ильвачев.

— Да которые мобилизованные. Стало быть, врангелевцы. Они там солдатский комитет сорганизовали и охрану несут, — говорил Харламов, поглядывая лихими глазами то на Ладыгина, то на Вихрова.

Впереди, совсем рядом, показался Севастополь со своими садами, куполами и торчавшей на холме белой башней панорамы.

Вскоре голова колонны втянулась в главную улицу. Передние остановились. Иван Ильич привстал на стременах посмотреть, чем вызвана остановка. Огромная толпа народа запрудила улицу.

— Смотри, Петя! — сказал он Ильвачеву с радостными нотками в голосе, увидев, как покрасневший Коробков, который заступил на должность командира дивизии, принимал хлеб-соль от румяной девушки, повязанной алым платочком.

Колонна тронулась.

«Ах, как хорошо, как славно!» — думал Ладыгин, видя вокруг улыбающиеся, приветливые и смеющиеся лица незнакомых и вместе с тем таких близких людей, которые, размахивая руками, что-то кричали. Музыка, веселые крики, дождь сыпавшихся с балконов цветов, летящие вверх шапки, букеты, платки придавали всей этой залитой ярким солнцем картине ликующий вид. Незнакомые взволнованные люди выбегали из толпы и крепко жали руки бойцам.

Испытывая поднявшееся в нем чувство радостного волнения, Вихров пожимал протянутые ему руки, оглядывадся на засыпанных цветами лошадей, что-то отвечал на приветствия, не замечая, как смуглая девушка, по виду гречанка, совала ему шоколад, и очнулся тогда, когда перед ним раскрылся тихий простор синего моря.

Неизвестно, подал ли кто команду к построению фронта, но весь берег постепенно покрылся сплошной стеной всадников. Все молча смотрели туда, где, сливаясь на горизонте с голубым куполом неба, казалось, мерно дышало спокойное море.

Свежий ветер трепетал в распущенных значках и знаменах. Волны почти неслышно катились на берег и, оставляя белую пену, шурша, словно о чем-то рассказывая, сбегали по гальке...

6

В середине ноября Конная армия двинулась из Крыма на Украину. Гражданская война закончилась, но переход армии на мирное положение задерживался боевыми действиями против Махно. Коварный атаман вновь изменил. Теперь было решено покончить с ним раз и навсегда. В конце ноября. Конная армия сосредоточилась в районе Екатеринослава. Тут хорошо помнили Махно. Два года тому назад он с боем взял беззащитный город, выпустив по нему более двух тысяч артиллерийских снарядов, и предал его полному разграблению.



Для боевых действий против Махно из состава Конной армии была выделена сильная группа — 11-я и 14-я дивизии под общей командой Пархоменко.

Неотступно преследуя Махно сначала по Киевской, а пятом по Полтавской и Харьковской губерниям, Пархоменко наносил ему удар за ударом. На пути махновцы сдрднчой набрасывались на села и отбирали у крестьян лошадей. Это давало им возможность ускользать, от разгрома. В декабре Махно перекочевал на Подолшо, В этих местах он еще не бывал.

Резкий ветер гнал поземку в полуночной мгле. Среди облаков изредка проглядывал месяц, и тогда на миг раскрывалась широкая, залитая голубоватым светом панорама стоявшего под горой большого села.

Во тьме слышалось конское ржание, скрид колес и громкие голоса. Какие-то люди слезали с лошадей, с тачанок и настойчиво стучали в ворота.

Наполняя хату стужей и грохотом сапог, в двери ввалились три человека.

— А ну, хозяева, дайте огня! — хрипло сказал один из вошедших, с трудом разлепляя замерзшие губы. — Шо? Керосину немае? — продолжал он с угрозой. — Ишь, элементы! Из-под земли достань, а найди! Ты шо там шепчешь? Думаешь, я глухой?! — прикрикнул он на хозяина, который, шепча что-то жене и оглядываясь, доставал из-за печки закопченную лампочку.

Вошедшие сняли оружие, свалили в угол и при свете зажженной лампы шумно расселись на лавке. Один из них, Щусь, зябко похлопывал себя по бокам. Другой, Хайло, яростно дул в кулаки.

Хозяйка, курносая баба, видимо уже умудренная опытом, с молчаливой сноровкой собирала на стол.

— Ты шо? Ты шо нам даешь?! — просипел Левка Задов, увидев на тарелке тонкий кусок пожелтевшего сала. — Ты нам в четыре пальца давай! — Он показал размеры на пухлой ладони. — Вот такого! Пошире. Понятно?

— Подай, — коротко распорядился хозяин.

Левка бросил косой взгляд на него, подмигнул Щусю и, пытаясь придать своей опухшей физиономии оскорбленное выражение, с явной обидой сказал:

— И шо это такое? Разве мы им мало давали? Ничего не жалели. Мануфактуру. Барахло. А им сала жалко. Вот элементы!

— А кто вы будете, извиняюсь, добрые люди? — спросил хозяин с опаской.

— Дивись, не знает! Ха! — Левка, смеясь, глянул на Щуся. — Слыхал про батьку Махно? — спросил он хозяина.

Мужик, переминаясь, переступил с ноги на ногу.

— Слыхать слыхали, — отозвался он настороженно, — а вот видеть не приходилось.

Левка толкнул в бок сидевшего рядом Хайло. Тот вышел и тут же вернулся, держа в руках облепленную сенной трухой четвертную. Хозяйка поставила чашки. Левка разлил самогон и широким движением пригласил хозяина садиться к столу. Пожелав друг другу доброго здоровья, все выпили и закусили.

— Вот как, милый, у нас получается, — говорил Левка с задушевными интонациями в голосе, — мы крестьян не обижаем. Нет. Вот городских — другое дело. — Тут он облизал липкие толстые губы и, приняв важный вид, заявил, что согласно «линии» батьки Махно крестьянам надо возвратить все то, что «городские пауки» повысоса-ли из них за прежние годы.

— Да, действительно тяжелое положение, — соглашался хозяин. — И пообносились совсем. На люди срам показаться. Один полушубок на всех.

Левка смотрел на него с вызывающей на разговор бодрой улыбкой.

— Бери, " милый, носи! — вдруг предложил он, с решительным видом расстегивая подбитую мехом бекешу. — Носи, вспоминай! Очень уж ты, друг, мне полюбился!

— Да как же это так? Вы что, начальник, смеетесь? — опешил мужик.

— Какой может быть смех?

— А как же вы-то?

— Я и так. Дашь мне полушубок — и милое дело! Я ж не гордый...

Повеселевшая хозяйка сбегала на погреб за огурцами.

— Милости просим. Кушайте на доброе здоровье, — угощала она, поглядывая на Левку и дивясь, что такой страшный на вид человек оказался таким добрым.

Она поставила миску на стол.

Левка потер руки и воровато схватил самый большой огурец.

— Хотя нет, постой. Бекешу нельзя, — произнес он словно в глубоком раздумье. — Все равно отберут: время военное. Да ты, друг, не унывай, не огорчайся, — продолжал он, приметив растерянное выражение в глазах мужика. — Я в обозе посмотрю. Может, что-нибудь найду для тебя. Мы ж твои защитники. — Он усмехнулся. — Помогать надо... Ну-ка, налей.

Четверть быстро пустела. Хайло придвинул сало к себе, но Щусь так толкнул его локтем в грудь, что тот поперхнулся.

— Эх, милый, — откровенничал Левка, обращаясь к хозяину, — вот я сейчас у тебя сальца просил, А знал бы ты, как я недавно еще жил. Чего-только не было! И коньяки и ликеры всякие.

— А что это — ликеры?

— Ну вина такие. Не самогон же пил.

— Та-ак. Значит, теперь плохо живете?

— Да народ тут у вас вредный какой-то. Плохо поддерживают нашего брата. Вот на Киевщине мужики нам даже коней давали.

Хозяин насторожился и со скрытой враждой посмотрел на своего собеседника.

— Это какие же мужики? — спросил он. — Трудящему крестьянину коня своего отдать — легче живому в гроб лечь, чистый разор!..

В окно постучали. Чей-то голос сказал, что батько Махно приказал выступать. Левка Задов сделал знак Хайло. Тот встал, взял свое оружие и вышел во двор.

Щусь тоже поднялся.

— Вот, друг, какие дела, — говорил Левка, допивая из чашки и похрустывая огурцом. — Заехали, закусили и снова в бой! А за кого? За тебя!

— За это, конечно, мы вам благодарные и век будем бога молить. Только... — мужик оглянулся, услышав во дворе подозрительный шум. Он ахнул и, как был без шапки, выскочил за дверь.

— Ну что ж, будем и мы собираться, — спокойно сказал Левка Задов. Он встал и подошел к сундуку, стоявшему у противоположной стены. — У вас, хозяюшка, нет тут оружия? — спросил он, деловито показывая ногой на сундук.

В эту минуту дверь распахнулась, и в хату вбежалхозяин.

— Ой, ратуйте! Ратуйте, добрые люди! — закричал он, то хватаясь за голову, то прижимая руки к груди, — Коня! Коня со двора увели!.. Все берите! Голову рубите! Только коня не берите!.. Отдайте, отдайте коня! — Он упал на колени.

— Ну чего орешь, дура?! — Левка схватился за шашку. — Разве мы так взяли? Мы ж тебе свою кинули.

—Куда я, с этой худобой? Она ж на ногах не стоит! Завтра подохнет! Отдайте! Добром прошу! Отдайте коня!

— Дай ему! — сказал Левка Щусю. Тот молча замахнулся карабином.

— Защитники! Какие вы защитники?! — в исступлении крикнул мужик, поднимаясь с колен и с ненавистью в круглых глазах смотря на страшное лицо палача. — Бандиты вы! Грабители! Голову сняли... Как я без коня?! — Рыдая, он бросился к печке, где в закуте виднелся топор, но не успел добежать: сильный удар в затылок сбил его с ног.

С улицы донесся быстрый конский топот. Потом где-то вдали послышались частые выстрелы. За окнами с криком «Полундра!» мчались в рассветном тумане какие-то всадники. Левка взглянул на голосившую бабу и в сопровождении Щуся выбежал вон...

В селе возник сильный бой. Совсем рядом выбивал пулемет. Глухо рвались гранаты. Ударила пушка. То первая бригада 14-й дивизи настигла махновцев. С тяжелым топотом, так что дрожали стекла, по улице прошла на рысях большая колонна. Прогромыхала артиллерия. И вдруг все затихло-Рассветало. Над дальней рощей выплывало в тумане багровое солнце. Со всех сторон собирались к селу казаки. Кто ехал верхом, кто тянул в поводу приставшую лошадь. Скрежеща колесами по мерзлому снегу, подъезжали шагом пулеметные тачанки. Над лошадьми вился сизый пар.

Начдив Пархоменко сидел на могучем жеребце и смотрел на подходившие эскадроны и думал о том, что надо изменить план боевых действий: банда Махно и на этот раз ушла от преследования. Неотступная погоня подорвала силы группы. В эскадронах осталось меньше половины боевого состава. Это обстоятельство крайне удручало Пархоменко. При отъезде Ворошилова и Буденного в Москву, на съезд Советов, он обещал им ликвидировать Махно в кратчайший срок, но операция затягивалась, а полки таяли на глазах.

— Ну, что будем делать, Александр Яковлевич? — спросил, подъезжая, комиссар Беляков.

Пархоменко взглянул на моложавое, с мелкими чертами лицо Белякова.

— А что будешь делать? Смотри, совсем кони становятся. — Он показал на спешенных бойцов.

Один из них с силой тянул лошадь за поводья, в то время как другой подгонял ее ножнами шашки. За ними шли еще несколько пеших.

— Следовательно, дневку назначим? — предложил Беляков.

— Придется. — Пархоменко оглянулся на стоявшего позади начальника штаба и распорядился о днёвке.

Черноглазый Мурзин, отпустивший для солидности усы, вынул полевую книжку и, не слезая с лошади, стал писать приказание.

— Ну что ж, следовательно, нужно и нам отдохнуть, — сказал Беляков. — Поедем, Александр Яковлевич. Вон наша квартира, — показал он в глубину улицы, где у одного из домов краснел на пике значок.

Спешившись у высокого крыльца. Пархоменко, Мурзин и Беляков вошли в просторную хату. В передней комнате никого не было, кроме маленькой девочки, которая при виде вошедших посмотрела на них испуганными глазами.

— Здравствуй, хозяюшка, — шутливо сказал начдив. Девочка потупилась. Пархоменко, очень любивший детей, скинул бурку, бекешу и, пообогревшись, подошел к девочке.

— Как тебя зовут-то? — спросил он, нагибаясь.

— Васенкой, — глядя исподлобья и отворачиваясь, прошептала она.

— А сколько тебе лет?

— Пять, — смелея, ответила девочка.

— У-у! Да ты совсем большая! — Пархоменко подхватил девочку на руки. — А мамка где?

— На дворе.

— А тятька?

— Воюет.


— Та-ак... Значит, вы одни с мамкой живете?

— И дедушка с нами...

Как бы в подтверждение ее слов, в сенцах звякнула щеколда. Потом кто-то глухо эакашлял, и в комнату вошел старик с таким свирепым выражением бородатого лица, что Александр Яковлевич невольно подумал: «Сердитый, видать, старичок!»

— Здравствуйте! — произнес старик столь приветливо, что все, кроме Васенки, с недоумением посмотрели на него. — К нам, значит, заехали. В час добрый. Мы хорошим людям всегда рады, — продолжал он, снимая шапку, зипун и вешая их на крючок. — Проходите, граждане-товарищи, в горницу. Там вам будет удобнее. Примечаю, что вы командиры. Ну, это самое, секретные дела, конечно?

— Вы, дедушка, видно, на военной службе были? — спросил Беляков.

— Так точно. Был. В саперах служил. Там меня, это самое, порохом сожгло. Личность изуродовало. Как только не ослеп... Проходите, граждане-товарищи, проходите, — приглашал старик, раскрывая дверь в соседнюю комнату.

За окнами начинало синеть. Неясный свет керосиновой лампы, висевшей под потолком, падал на стол, вокруг которого сидели Пархоменко с Васенкой на коленях, Мурзин, Беляков и помначштаба Пахомов, мрачноватый на вид человек, любивший больше слушать, чем говорить. На столе попискивал остывавший самовар.

В комнату вошла хозяйка, молодая румяная женщина, повязанная полушалком.

— Вот, товарищи, молочка топленого, — предложила она. — Только из печки. — Она поставила глиняный горшок перед Пархоменко и, приметив Васенку, спросила — А ты чего сюда пришла?

— Чего пришла? — девочка подняла на мать карие глаза. — Вечеровать прищла. Вон, гляди, заяц какой! — Она показала на вырванный из полевой книжки лист бумаги, на котором Пархоменко рукой, больше привыкшей к шашке, чем к карандашу, старательно рисовал ей разных зверей.

— Спать бы ей пора, — нерешительно сказала хозяйка.

— Сейчас, сейчас... Женщина вышла.

— Рисуй еще! — потребовала Васенка. — Это собака? — показывая на рисунок, спросила она.

— Нет, конь.

— А это чего?

— Тачанка. Телега такая.

Беляков потянулся со стула и заглянул через плечо Пархоменко.

— Ого, Александр Яковлевич! А я и не знал за тобой такого дарования, — проговорил он, улыбаясь. — Следовательно, ты художник? Смотри, целую картину нарисовал.

— Это я один случай изобразил. Были мы в одном местечке. Позабыл, как оно называется. Ну, да это не имеет значения... Одним словом, бежит как-то вахмистр. Бежит, докладывает, что Ничепорук напился и с обнаженной шашкой скачет по улицам. «Ну, — думаю, — как бы кого не зарубил!» Вскочил на коня и к нему. А он спьяну на меня бросился. Но я тут же сбил его с лошади. Все-таки я дядя здоровый...

— И что же, расстреляли его? — перебил Мурзин.

— Нет. Он, конечно, подлежал военно-полевому суду. Но я на первый раз ограничился внушением. Одним словом, дал ему нагоняй. Да и, правду сказать, полк марать не хотелось... И вот как-то был я с ним в разведке. Чувствую, кто-то смотрит. Оглянулся — Ничепорук! Знаете, есть такие глаза. Тяжелые. «Ну, — думаю, — злобу затаил на меня!» И сказал вахмистру, чтобы он больше не назначал Ничепорука со мной. И вот как-то вели мы бой под Булькой Голузистой. Одним словом, наступали на немцев в пешем строю. Наступали по ржи. А рожь такая высокая. Потом пришлось отходить. Связь нарушилась. А тут как ахнет снаряд! Я упал. Хватаюсь за ногу — кровь. А куда я без ноги? Лежу, а сам нашариваю браунинг в заднем кармане, чтобы застрелиться.

— Не одобряю, — вставил Беляков.

— Так я тогда зеленый был. Молодой. Дурак, одним словом... Да, лежу, а сам вижу, что Ничепорук крадется ко мне. Не скажу, чтобы я был трус, а тут испугался до ужаса! Ну, думаю, сейчас зарежет или задушит меня... А он подкрался, посмотрел и говорит: «А нога-то цела. Это не ваша кровь — Матвиенку рядом убило. А вы только контуженый. Идти не можете?» — «Нет». Тут он подполз под меня, взвалил на спину и этаким манером версты две тащил на себе, а кругом снаряды рвутся. Потом открытое место, шагов двести, пронес на руках. Положил меня на опушке и говорит: «Вы не думайте обо мне нехорошо. Это у меня рожа такая, что только под мостом с ножом сидеть, а ведь я все понимаю. Я добрый. Я русский...»

— Да. Правильно. Душевнее русского человека не сыскать, — подтвердил Пархоменко при общем молчании. — Ну ладно, друзья, давайте-ка спать. — Он мельком взглянул на часы. — Пора. Надо сил набираться...

7

Прошло несколько дней. За это время Махно вновь перешел к Умани, в район Юстин-Городка.



На этот раз Пархоменко решил не преследовать противника, а, окружив Юстин-Городок, силами двух своих дивизий и только что приданного ему стрелкового полка разгромить Махно одним ударом. С этой целью в ночь на 3 января 1921 года 11-я и 14-я дивизии двинулись в глубокий обход.

Махно, верный привычке, и на этот раз остановился в небольшой хате. Запустив руки в длинные волосы, он сидел над развернутой картой и думал о том, почему красные прекратили преследование. По его мнению, могло быть два положения: или конная группа окончательно потеряла боеспособность (в чем он сомневался), или Пархоменко намерен предпринять какой-то маневр. Он нетерпеливо ерзал на стуле и отчаянно скреб в голове.

Со двора донесся истошный, словно звериный крик.

Махно встал и подошел к окну. В глубине двора копошились несколько человек. Были видны лишь спины и чьи-то вздрагивающие ноги в ботинках с обмотками.

Крики перешли в сплошной яростный вой. По крыльцу взбежал кто-то, стуча сапогами. Дверь растворилась. В комнату вошел Левка Задов.

— Ты что? — спросил Махно, увидев, что палач водит по полкам ищущим взглядом.

— Да там молодому товарищу из продотрядников Звезду вырезали. Хочу солью присыпать.

— А вон возьми в банке. — Махно показал на нижнюю полку.

Левка взял соль. Но тут в сенях послышались возбужденные голоса, крики, и в хату вошли трое людей. Один из них, в фуражке со сломанным пополам козырьком, другой, с заячьей губой на обезображенном оспой лзще, держали под руки низенького, неказистого на вид человека в щегольском полушубке, обвязанного башлыком так, что виднелся только острый шишак зимнего шлема.

— А ну, пусти! Чего, в самом деле? — с надрывом в голосе кипятился задержанный, вырываясь из крепко Державших его рук. — Я ж говорю, свой! Чего вы до меня прицепились?

— Пустите его, — сказал Махно.

Задержанный торопливо раскрутил башлык и содрал с себя шлем.

— Сидоркин?! — Махно даже попятился. — Как ты сюда попал?

— Они ж хотели меня в кичу посадить. Кто-то, видно, доказал. Вчера вечером иду по селу. Темно. Слышу, разговор обо мне. Ильвачев, есть у них такая собака, говорит: «Немедленно арестовать его». Это, значит, меня. Ну, я не стал дожидаться, пока они соберутся, сел на коня — и айда!

— А Гуро как?

— Гуро поездом раздавило.

— Раздавило?!

— Ага... Его как везли арестованного, он из вагона выкинулся — хотел бежать — и попал под колеса, — торопливо говорил Сидоркин, сверкая острыми, как у хорька, блестящими глазками. — Батько, — он понизил голос, сделав знак в сторону приведших его, — у меня есть до вас секретное сообщение.

— А ну, выйдите вон! — распорядился Махно. — Левка, можешь остаться.

Из сообщения Сидоркина Махно узнал, что в 11-й дивизии, последнее время стоявшей на месте, шли усиленные приготовления к длительному походу. Перековывались лошади, полки пополнялись маршевыми эскадронами и свежим кавалерийским ремонтом. Артиллерия получила новую материальную часть. Как было слышно, и в 14-й дивизии шли такие же приготовления. Узнал он также, что приданный группе стрелковый полк вчера вечером выступил в направлении Николаев-ки, находившейся в нескольких верстах от Юстин-Го-родка.

Петли иекопыченной лошадьми зимней дороги бежали между холмами. Когда дорога поднималась на гребни возвышенностей, в чистом морозном воздухе до самого горизонта открывались перелески, оголенные рощи и одинокие хутора, разбросанные по пологим склонам заснеженных полей.

Вокруг было тихо. Только слышался легкий скрежет колес двух тачанок, спускавшихся по косогору в широкую балку. В передней тачанке, запряженной парой вороных лошадей, сидели Пархоменко и Беляков. Позади ехали Богенгард, Мурзин и начсвязи Сергеев. За ними ординарцы вели лошадей.

— До Юстин-Городка, Беляков, осталось верст десять, — говорил Пархоменко, проводя пальцем по карте. — Подойдем туда к девяти, — продолжал он, мельком взглянув на часы. — К этому времени одиннадцатая дивизия обойдет Махно с тыла.

— Это какая деревня, Александр Яковлевич? — спросил Беляков, показывая перед собой, где верстах в пяти от них, за лесистой балкой, показалось село.

— Бузовка, должно быть, — начдив посмотрел на карту. — Ну да, Бузовка. Здесь стоит наша пехота. Заедем и дождемся первой бригады, а потом двинем вместе на Юстин-Городок. — Говоря это, Пархоменко не мог, конечно, знать, что его приказ о переходе стрелкового полка из Николаевки в Бузовку остался невыполненным. Махно организовал заслоны на всех дорогах, ведущих к Юстин-Городку, и перехватил этот приказ.

Тачанки продолжали катиться по побуревшей дороге. По обеим ее сторонам лежала ровная степь. На снежном покрове никли мертвые стебли ковыля с седыми султанами. Между ними торчали сухие ветки боярышника. — Что-то бригады долго нет, — сказал Беляков.

— Сейчас подойдет, — успокоил Пархоменко. — Куда ей деваться?

Если бы в эту минуту начдив оглянулся, он бы увидел, что над селом, в котором стояла бригада, поднимался густой столб черного дыма. Но дорога пошла на уклон, лошади прибавили ходу, а когда спустя некоторое время он оглянулся, услышав на задней Тачанке громкие голоса, горизонт уже закрылся высокими, поросшими лесом холмами, и он ничего не заметил.

Пархоменко имел обыкновение выезжать вперед на тачанке. В дороге части нагоняли его, он садился на лошадь и вел полки в бой. Так и на этот раз, приказав комбригу Шапкину выступать вслед за ним, не задерживаясь, он со штабом группы выехал заранее; перед выступлением бригады в доме рядом со штабом но какой-то странной случайности вспыхнул пожар. Выступление задержалось на полчаса. Эти полчаса имели роковое значение.

40

— Сколько земли зря пропадает, — говорил Беляков, глядя в степь. — А ведь такое богатство!



— Ничего, скоро заживем, — подхватил Пархоменко с твердой уверенностью. — Вот этого бандита добьем и за хозяйство возьмемся. Какие еще урожаи будем снимать! Да, и сами поживем и детям настоящую жизнь оставим... А ты чего улыбаешься? — спросил он Белякова.

— Да так. Хороший ты человек, Александр Яковлевич, — сказал Беляков, дружески положив руку на колено начдива.

Тачанка загрохотала по осевшему набок деревянному мостику. Лошади на подъем взяли рысью. Впереди, совсем рядом, показалась Бузовка. Тачанка покатилась по обсаженной тополями дороге. Село казалось покинутым. Ни один дымок не поднимался над кровлями, покрытыми высокими шапками снега. Не было слышно даже лая собак. Вокруг стояла зловещая тишина.

— Эка глушь какая! — заметил Беляков. — Похоже, что здесь и людей нет.

— А куда же делась наша пехота? — Пархоменко огляделся. Но всюду, куда бы он ни смотрел, было пустынно и мертво.

— В деревню заедем, товарищ начдив? — спросил ездовой.

— Останови лошадей. Я посмотрю, — сказал Пархоменко.

Он поднялся во весь рост и, придерживаясь за плечо ездового, оглянулся. За задней тачанкой, впереди коноводов, ведущих лошадей, ехали два ординарца штаба дивизии: Литвиненко, молодой веселый боец, слывший во взводе затейником, и Потапов, донской казак лет сорока. Оба они пели вполголоса.

—... А как в этой криниченке
Орлы воду пьют...
Молодую дивчиноньку.
Под венец ведут, —

слышался высокий тенорок Литвиненко.

— Ой, жаль, жаль... — подхватывая, гудел густым басом Потапов.

— Литвиненко! — позвал Пархоменко. — Езжай-ка сюда!

Литвиненко встрепенулся, набрал повод и, тронув лошадь плетью, подскакал к начдиву.

— Проскачи вдоль улицы. Посмотри, нет ли здесь нашей пехоты, — приказал Пархоменко. — Ну, быстро давай!

Литвиненко промчался вдоль улицы, заглянул в два-три двора и вскоре вернулся с сообщением, что никакой пехоты в деревне нет.

— Какая-то чудная деревня, товарищ начдив, — докладывал он, — и народу вроде в ней не имеется. А мо-же, боятся? Попрятались?

— Ну ладно, — сказал Пархоменко, снимая и подавая бойцу бинокль, висевший на ремешке через шею. — Поднимись на эту вот горку, — он показал влево, — посмотри, нет ли бригады... Да постой, — удержал он ординарца, — вправо за лесом дорога, по ней движется одиннадцатая дивизия. Так имей это в виду.

Литвиненко взмахнул плетью и широким галопом поднялся на вершину кургана. Спешившись с беспокойно крутившейся лошади, он стал внимательно оглядывать местность. Но нигде не было заметно движения. Уже собираясь спускаться, он посмотрел в сторону Юстин-Городка, и ему показалось, что*там, на холме, стоял всадник. Он снова поднял бинокль, но на этот раз на холме, кроме одинокой: ветлы, никого не было. Решив, что ему померещилось, Литвиненко вернулся к начдиву и доложил, что ни своих, ни противника не обнаружено. Тогда Пархоменко, посоветовавшись с Беляковым, решил проехать на противоположную окраину Бузовки и там дождаться подхода первой бригады.

Часам к девяти мороз спал. Началась оттепель. Солнце, до этого ярко светившее в безоблачном небе, заволоклось сизой дымкой. Над полями поднимался туман.

Харламов, старший головного дозора, вел бойцов рысью. С ним были Миша Казачок, Назаров и молодой Казак Аниська, недавно вернувшийся в полк после ранения. Миновав рощицу, они въехали в хутор. У крайней хаты стоял дед с костылем.

— Здорово, диду! — приветливо сказал Харламов, подъезжая к старику. — У вас на хуторе бандиты есть?

— Та ни! — дед отрицательно качнул головой. — А вчора був Махно сам... О це батько! О це Махно! Уоих коней побрав.

— Куда они пошли?

— Та на Бузовку.

— На Бузовку? А ты верно говоришь?

— А чого мене врать! Я старый чоловик!

— Гм... А как нам проехать до Бузовки? — Вот так и идтэ. — Дед показал рукой на хуторок. — А от поворота идтэ вправо, леском...

— Харламов, наши подходят, — сказал Назаров, который во время разговора смотрел назад.

Харламов оглянулся, увидел подходивший рысью разъезд и, послав Аниську со словесным донесением, погнал лошадь вскачь по дороге.

В лесу стояла глубокая тишина. Только слышался легкий стук конских копыт... Бойцы ехали молча, зорко озираясь вокруг.

— Гляди, конный скачет, — показал Назаров. Нещадно нахлестывая плетью, всадник стремительно приближался. Он был в сотне шагов от дозорных, когда его лошадь с полного хода рухнула на бок.

Спотыкаясь в глубоком снегу, приволачивая ушибленную ногу и крича что-то, Литвиненко хромал навстречу бойцам.

— Товарищи! — кричал он неистовым голосом. — Начдива рубят! Махно!

Когда Пархоменко проезжал Бузовку, улицы по-прежнему были пустынны. И в этом напряженном безмолвии как-то Особенно отчетливо слышалось поскрипывание тачанок. Все ехали молча.

Беляков повернулся к Пархоменко и тихо сказал: — Не верю я, Александр Яковлевич, ни в какие предчувствия, но глушь эта прямо в тоску вгоняет. Ну хотя бы один живой человек!..

Тачанки выехали на окраину села. Отсюда дорога свертывала влево. Впереди в туманной дымке виднелись мутные очертания Юстин-Городка.

Пархоменко тронул ездового за плечо, чтобы тот остановился. Богенгард, Мурзин и Сергееев соскочили с Тачанки и подошли к начдиву.

— Дальше не поедем, товарищ Пархоменко? — спросил Богенгард.

— А куда дальше? Вон он, Юстин-Городок, — кивнул начдив. — Подождем тут бригаду.

— Уже приехали? — удивился Богенгард. — Вот штука! А наших все нет. Куда это они зацропали?

— А вон они едут! — бодро сказал Мурзпн, показывая на окраину Бузовки, откуда действительно показались всадники. Увидев остановившиеся тачанки, они поскакали галопом. Их было около взвода.

— Постойте, что за часть? — недоумевал Пархоменко. — Это не нашей дивизии. Может, одиннадцатой? Да нет, она должна идти другой дорогой... Эй, стойте! Стой! — крикнул он властно, выступая вперед.

Неизвестные всадники придержали горячившихся лошадей в нескольких шагах от начдива. Их бритый командир в сдвинутой на затылок кубанке тяжелым взглядом пристально смотрел на начдива.

— Кто вы такие? — спросил Пархоменко.

— Шестая дивизия! — отвечал командир.

Теперь Пархоменко понял, что это были за люди. Шестой дивизии поблизости не было, да и не могло быть. Своим ответом махновец сразу выдал себя.

— Шестая дивизия? — повторил Пархоменко, стараясь затянуть разговор. — А кто у вас*командует первой бригадой?

— Я! — бандит рванул шашку из ножен.

— Бей их, товарищи! — крикнул начдив, выхватывая маузер и в упор стреляя в бандита, который, даже не ахнув, свалился под ноги лошади.

Остальные шарахнулись в сторону. Но от Еузовки, стреляя в воздух и крича что-то, уже бежали целые толпы махновцев.

— Литвиненко, Потапов, пробивайтесь к нашим!.. Остальные ко мне! — властным, громким голосом распоряжался начдив. — Спокойно... Не суетись... Вставай спцна к спине... Береги патроны... Бей наверцяка... Держи, держи! — крикнул он ездовому, который, волочась ца вожжах, тщетно, старался сдержать испуганных криками и стрельбой лошадей.

Вслед за первой тачанкой, сбив с ног Мурзина, разъезжаясь колесами по сторонам дороги, понеслась вскачь другая тачанка. Придерживая ушибленный бок, Мурзин быстро вскочил, но подбежавший бандит широким движением вонзил ему в спину плоский австрийский штык. Богенгард бросился на помощь товарищу. Рубя шашкой, он свалил двух махновцев, схватил Мурзина на руки и, не чувствуя, что тот уже мертв, бегом понес его к поШ вороту дороги. Там, встав спиной к спине, бились наг смерть с бандитами Пархоменко и Беляков. Богенгард не успел добежать: Щусь рубанул его сбоку, и Богенгард со стоном повалился на мертвое тело товарища.

Махновцы подбегали, сбиваясь шумной толпой. Беляков пустил себе в рот последний заряд — шашки у него не было. Пархоменко все отбивался. Высокая фигура его, без папахи, с залитым кровью лицом, возвышалась на целую голову среди нападавших. Правая рука, перебитая пулей, висела как плеть, а он, перехватив клинок в здоровую руку, прекрасный в своей исполинской силе, все еще стоял и отбивался. Кровь из раны слепила глаза, и он, как в тумане, видел искаженные злобой, потные лица махновцев, которые, тяжело дыша и надсаживаясь в крике, все ближе подступали к нему.

— Стой! Посторонись! — взревел над толпой чей-то голос. — Дай дорогу! Батько идет!

Махно подходил, держа пистолет согнутой в локте рукой.

— Начдив? — вскрикнул он с радостной злобой.

— Да, начдив... А ты бандит! — громко ответил Пархоменко.

Махно не успел выстрелить — клинок обрушился ему на плечо. Он вскрикнул и упал на колени.

— Батьку убили! — провыл чей-то истерический вопль.

— Бей, братишки! — прокричал Левка Задов. —

Стреляй его!

Пархоменко качнулся, силы оставили его, ступил шага два и грудью упал на кучу порубленных тел... Вмиг множество рук потянулось к нему. Махновцы сбились кучей вокруг еще живого начдива.

На дороге послышался быстрый конский топот. Там скакал всадник в матросской бескозырке с черными лентами.

— Полундра! Полундра! — кричал он. — Буденновцы!

— Где? — быстро спросил Щусь, когда всадник подъехал к нему, с такой силой осадив лошадь, что она присела на задние ноги.

— Версты три! — отвечал всадник, поправляясь в седле. — Галопом чешут!

— Придется бой принимать, — сказал, подходя к ним, Каретников, помощник Махно, щуплый человек с костлявым лицом.

— А что с батькой делать? Как бы не помер! Может, в хату снесем? — спрашивал Щусь, глядя на лежавшего Махно.

— Завернем в бурку, привыочим на коня и отправим на хутор Зарудный. Там его нипочем пе найдут.

Отрядив с Махно несколько человек, Каретников сел на лошадь и направился к восточной окраине леса, откуда уже доносилось частое щелканье выстрелов. Но доехать туда он не успел. Из боковой улицы навстречу ему хлынула конница...

Закипал уличный бой. Стоявшая в резерве Черная сотня — тысяча головорезов, личная «гвардия» Махно, — увидев, что все пути отхода будут в скором времени, отрезаны, кинулась полем к переправе через реку. Лошади рвались, хрипели, проваливаясь в снег по самое брюхо. У моста скопилось несколько сотен тачанок. По ним ударили из пулеметов подоспевшие броневики. Там, взвиваясь на дыбы, падали лошади. Бежали люди. Доносились крики, гул, топот и вой. Махновцы бросились прямиком через реку. Лед треснул, не выдержав тяжести. Задние повернули, но навстречу им уже развертывались к атаке полки 14-й дивизии. Первым вел бригаду комбриг Рябышев. Правее развертывали полки комбриги Корниенко и Шапкин. Махновцы кинулись обратно к селу, но и отсюда показались буден-новцы. Это были передовые полки 11-й дивизии. Рубя бегущих, казаки скакали к площади, где возле штаба Махно уже шла рукопашная схватка...

Припадая на стремя, Харламов ожесточенно рубил. Как в полумгле видел он перед собой кишащую массу врагов, у которой, казалось, было одно багрово-красное, мокрое от пота лицо, перекошенный криком рот. Топча и рубя, он вместе с остальными товарищами врывался в толпы бандитов.

Внезапно в окне дома, где помещался штаб Махно, показался белый платок.

— Сдаемся! — кричал Левка Задов. — Даешь командира!

Случившийся тут же Иван Ильич Ладыгин слез с лошади и направился к дому. Из окна лихорадочно затрещал пулемет. Ладыгин рывком прилег у плетня. Взрыв возмущенных голосов пронесся над улицей:

— Обманывает! Бей их, ребята! Артиллерию сюда. Эй, братва, шумнйте кто артиллеристам!

Спустя некоторое время подскакала запряжка с орудием. Почти вместе с выстрелом в доме вспыхнуло пламя. Левка Задов залился отчаянным, режущим криком. Силой взрыва рама наделась на голову палача. Длинные, как кинжалы, осколки стекла впились ему в шею, и он оказался прикованным к месту.

Из окна показались тонкие язычки пламени. Двери дома тихо раскрылись. На крыльцо выбежал Щусь. Втянув голову в плечи, он глянул вокруг и вильнул за угол. Вслед за ним появился Каретников.

— Бегут! Бей их! Лови! — закричали бойцы. Щусь и Каретников побежали в огороды, не замечая, что навстречу им скачет несколько всадников. Один из них на ходу прыгнул на Щуся и подмял его под себя. Заслонясь руками от другого бойца, Каретников заметался между засыпанными снегом грядами...

В это время Снегиревский полк, сбитый буденновца-ми с восточной окраины села, бросил пулеметы, тачанки и обратился в бегство, обрекая себя этим на полное истребление. И точно, не успели махновцы выбраться из укрытий, как 61-й полк под командой Поткина, появившись из-за бугра, атаковал их во фланг. Махновцы кучей бросились влево, попали под удар штабного эскадрона и метнулись в широкую балку. Ветер намел здесь сплошные сугробы, и бандиты теперь уже не бежали, а, как загнанные волки, прыгали в глубоком, по пояс, снегу.

Харламов, скакавший на правом фланге, гнал лошадь за махновцем, показавшимся ему со спины странно знакомым. Тот бежал из последних сил, но лошадь Харламова проваливалась, понукаемая всадшжом, судорожными скачками рвалась через сугробы.

Слыша за собой тяжелый конский храп, бандит на бегу раздевался. Он снял с себя щегольский, крытый сукном полушубок, но не бросил, а, продолжая бежать, придерживал его под мышкой. — Стой! — грозно крикнул Харламов.

Бандит быстро сел в снег, содрал с себя сапоги и, завернув их в полушубок, протянул узел страшному всаднику.

— На, возьми! — прохрипел он, задыхаясь и жадно хватая воздух перекошенным ртом.

— Сидоркин? — Харламов изумленными глазами взглянул на него. — Так вот ты где оказался?.. Хочешь, стало быть, за барахло жизнь купить? — Он молча смотрел на бандита. И тут какое-то подсознательное чувство додсказало ему, что бегство Сидоркина в банду имеет связь с гибелью начдива Пархоменко...

— Харламов, пустишь? — бандит с жадной надеждой в острых глазах глядел на него, — Пусти, у меня рыжьё*. есть. Все отдам... Пустишь?

* Рыжьё — золото (жарг.)

— Пущу... — отвечал Харламов с загадочным видом. — Встань, сволочь!.. А ну, сопли утри! Скажи, гад, за сколько продал начдива? — глухо спросил он, нагибаясь с седла.

Сидоркин молчад, открыв рот, хлебал воздух. Смертельная бледность разливалась по его лицу, покрытому мелкими каплями пота.

— Харламов, друг... ну что? Ну что ты так смотришь?.. Ой, не руби! — дико закричал он, увидев, как шашка высоко взметнулась над его головой.

Бой кончился. Трубачи играли сбор. Село наполнялось войсками.

Комбриг Щапкин, вступивший в командование группой, смотрел в окно. По улице гнали толпу пленных махновцев в порванной, засыпанной снегом одежде: в полушубках, шубах, тулупах, в солдатских шинелях, у иных с оторванной фалдой, в ватных стеганках. Кто шел в шапке, кто с непокрытой головой, потеряв шапку в свалке. Ветер шевелил кудлатые волосы. В толпе мелькали злобные, тупые, красные лица. Одни шли, опустив головы, другие нагло посматривали по сторонам. Двое несли на носилках маленького безногого старичка в золотых очках, с козлиной бородкой. Костыли лежали тут же. Старичок сучил поднятыми над головой кулаками и выкрикивал что-то.

«Агитатор ихний», — подумал Шапкин.

— Вот здорово дал! — сказал он так громко, что сидевший тут же молчаливый Пахомов поднял голову и посмотрел на него. Высокийг махновец в солдатской папахе, широко размахнувшись, так крепко ударил кулаком по голове старичка, что с того слетели очки, а шапка плотно надвинулась на уши. Толпа остановилась. Послышались крики. Наезжая лошадьми, конвойные вновь погнали махновцев по улице.

Шапкин поправил закрученные к самому носу усы и отошел от окна...

8

Наступила весна. Полки Конной армии готовились к походу на Дон. День и ночь работали кузницы. В швальнях и полковых мастерских тоже было немало работы. Бойцы чистились, подгоняли новое обмундирование, шили кубанки. Каждому хотелось быть щеголеватым, вернуться на родину во всей красе. И, к несчастью, много пропало в те дни заслуженных, опаленных пороховым дымом зимних шлемов-буденовок, для которых в дальнейшем нашлось бы почетное место в музеях.



Так ли, иначе, но когда спустя две недели Конная армия выстраивалась в широкой степи, полки поражали глаз боевым, сколоченным видом.

Приподнятое настроение, однако, несколько омрачалось тем обстоятельством, что не все дивизии возвращались на Дон. 11-я временно выходила из состава армии и шла на мирную стоянку в Полесье.

— Ничего, братцы, не горюй, — успокаивал Харламов товарищей с верхнего Дона. — Слушок есть, скоро и мы вернемся на родину. — Говоря это, он не мог, конечно, ни думать, ни предполагать, что полкам одиннадцатой дивизии придется еще на долгое время продолжить свои дела в песках и горах Средней Азии...

Харламову, обычно стоявшему на правом фланге, было хорошо видно, как к сборному месту подходили полки соседних дивизий. Вот на выплясывающих лошадях показались идущие рысью эскадроны старейшей 4-й дивизии. Всадники все, как один, были в новых черных и синих черкесках, с блестящими на груди газырями. Под ярким солнцем блестели трубы полковых трубачей. Мягко развевались значки и знамена. Проносились звучные, нараспев, команды. Полки выстраивали развернутый фронт.

С дробным гулом подъезжала артиллерия. Запряжки рыжих, гнедых и вороных лошадей, заезжая плечом, выстраивались в глубине дивизионной колонны. Полевым галопом мчались тачанки.

... Харламов видел, как Ворошилов и Буденный поднялись на воздвигнутую посреди поля трибуну, но тут же пожалел, что полк стоит с наветренной стороны и ему не будет слышно, что говорят. Однако его опасения были напрасны. Он слышал хорошо знакомый ему голос Ворошилова. И хотя ветер относил концы фраз, Харламов улавливал смысл.

—... Никогда, никогда не забудутся сказочные герои — конармейцы... Плохо одетые, в холод и стужу... сохраняли они бодрость духа... великую уверенность в себя и в свою армию, веру в правоту дела революции, — говорил Ворошилов.

... Приходилось ночевать под открытым небом, а утром снова в бой, и опять переход, и снова в бой, и так без конца...

... Навеки останутся в памяти славные имена прекрасных героев, борцов за коммунизм Литунова, Морозова, Пархоменко... Их жизнь, борьба и смерть на боевых постах служат примером для нас — живых... А товарищ Бахтуров? А Дундич? Кто его может забыть?.. А комбриги, а командиры полков, а тысячи наших прекраснейших героев-конармейцев, храбро сложивших свои буйные и честные головы?..

Около Харламова кто-то вздохнул. Он посмотрел, и его нисколько не удивило, что стоявший рядом старый казак Барабаш смахивал горячую слезу, бежавшую по сожженной степным ветром щеке. Он отвернулся и снова стал слушать.

—... Преклоним головы перед великой памятью этих героев, — говорил Ворошилов. — Помните, товарищи, что слава Первой Конной армии куплена величайшей ценой крови и жертв!..

Великая и вечная память героям, сложившим свои головы за дело трудящихся! Живым — братское пожелание быть достойными продолжателями и хранителями заветов погибших наших братьев!..


Александр Петрович Листовский

КОНАРМИЯ. Роман.

Редактор Л. Григорова

Оформление художника Д. Шимилиса

Иллюстрация художника В. Гольдяева

Художественный редактор Н. Печникова

Технический редактор Г. Каплан

Сдано в набор 3/Х 1974 г. Подписано к Ш Фоомат 84ХЮ8 /з2. Бумага № 1. Печ л 20 Уч. -изд. л. 35,9. Тираж 100 ООО экз. Цена 1975 г. № 244. Заказ 1628



Типография изд-ва ЦК ВЛКСМ «Молодая издательства и типографии: 103030. Мось екая, 21.


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   37   38   39   40   41   42   43   44   45


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница