Александр Петрович Листовский



страница44/45
Дата22.02.2016
Размер8.92 Mb.
1   ...   37   38   39   40   41   42   43   44   45

— Позволь, как же так? — удивился Морозов.

— Да ты послушай: Буденный знал Фрунзе как Михайлова. Они с ним в Минске в семнадцатом году вместе работали. Семен Михайлович был там начальником гарнизона, а Фрунзе командовал войсками минского боевого участка. А Ворошилов знал Фрунзе по подпольной работе как товарища Арсения. Понимаешь? Им, конечно, было известно о существовании Фрунзе, который командовал Восточным фронтом, а потом был в Туркестане, но они не могли даже предполагать, что это одно и то же лицо.

— Скажи пожалуйста! — воскликнул Морозов.

— Да, да, — продолжал, смеясь, Бахтуров. — Ну, тут Фрунзе так это лукаво на них поглядел и спрашивает: «Вы зачем приехали?» — «По вызову командующего. Где он?» — «Спит». — «Спит? А нельзя ли его разбудить?» — «Что вы! Разве можно? Он очень сердитый! Я у него для особо важных поручений. Так он однажды чуть меня не побил. Очень нервный человек... Ну ладно. Давайте сейчас закусим, поговорим, а потом, видимо, и он проснется». Вот они сидят, беседуют по-приятельски. Фрунзе вопросы задает. Интересуется буквально каждой мелочью. Они попросту отвечают. Потом Семен Михайлович смотрит — уже поздно, а Фрунзе все спит. Забеспокоился. Фрунзе тут засмеялся и говорит: «Эх, черти вы мои милые! Так я же и есть Фрунзе!»

— Чего же он сразу не сказал? — удивился Морозов.

— А я понимаю его. Хотя они и старые товарищи, но, может быть, постеснялись бы рассказывать откровенно. Все-таки командующий фронтом. А так, в товарищеской беседе, он расспросил до мелочей и понял, чем дышит Конная армия.

— Да, действительно. Гм... Ловко придумал, — сказал Морозов, усмехнувшись и покачав головой.

— Ты с приказом разобрался? — помолчав, спросил

Бахтуров.

— Разобрался, Павел Васильич.

— Как же ты уяснил обстановку?

— А вот как, смотри, — Морозов провел по карте рукой. — Значит, так: вышедшая из Крыма ударная группа белых под командой генерала Кутепова находится здесь, в районе Серогозы, — заговорил он, изредка посматривая на Бахтурова своими умными глазами. — Мы, Конная армия, идем в рейд в тыл противника. Идем отдельно, дивизиями. Сначала движемся в юго-восточном направлении, потом заходим правым плечом и перехватываем все возможные пути отхода Врангеля в Крым.

Так?


Бахтуров кивнул.

— Одновременно четвертая, шестая, тринадцатая армии и Вторая Конная жмут на него с севера, востока и запада. В общем, как бы сказать, противника бьют со всех сторон. — Морозов крепко стукнул по столу кулаком. — И, значит, тут ему будет полная крышка!.. Ну, а в Крыму у него войск немного. С ними мы быстро управимся.

— Да, — сказал Бахтуров. — Задумано очень хорошо... Если б только знать, по каким дорогам они начнут отход к крымским перешейкам, — добавил он задумчиво.

— А вот в приказе пишут — поддерживать непрерывную связь между дивизиями, — сказал Морозов. — Это, как я понимаю, чтобы в случае чего прийти на помощь товарищам.

— Прийти на помощь товарищам, — машинально повторил Бахтуров. — Да, Федор Максимыч, я тебе не сказал. Новость есть.

— Какая новость?

— Махно к нам перешел.

— Да что ты говоришь?!

— Прислал покаянное письмо. Просит дать ему возможность искупить вину и направить его против Врангеля.

— Ну и как же?

— Штаб фронта решил его лспользовать.

— Как? Вместе с Конной армией?!

— Что ты? Разве можно? Ему дают отдельную задачу.

— Ну это другое дело, — сказал Морозов. — А то наши бойцы на куски его разорвут. И не удержишь.

— Давай, Федор Максимыч, ложиться, — предложил Бахтуров. Он взглянул на часы. — Смотри, уже половина третьего, а в восемь выступать.

— Да я и то собираюсь. Которую ночь спокойно не сплю. — Морозов, кряхтя, снял сапоги, прошел через комнату и лег на скрипнувшую под ним деревянную кровать. — А ты что не ложишься? — спросил он комиссара.

— Сейчас лягу.

Бахтуров, наморщив лоб, несколько минут неподвижно просидел за столом, что-то обдумывая. У него все эти дни никак не ладилось с заключительной строфой придуманной им песни. «Ну что ж, — думал он, — вот и приходит конец гражданской войне... Завоевали волю... Скоро, скоро, немного осталось... Вот тогда заживем... Постой, постой, так вот же оно!» По его загорелому лицу пробежало выражение радости, глаза заблестели. Он быстро достал из кармана записную книжку, раскрыл ее и, взяв карандаш, записал:

Скоро, скоро всех врагов мы разобьем
И свободной, вольной жизнью заживем...
Постоим за наше дело головой.
Слава коннице буденновской лихой!

— А ведь, кажется, ничего получилось, — сказал он с довольной улыбкой, перечитав написанное. — Нет, и верно, ничего. Так пойдет. — И он прилег на расставленную у противоположной стены походную койку.

Но долго спать ему но пришлось. То тревожное чувство, которое он ощутил при чтении приказа, подняло его в шестом часу утра. За окном слышны были негромкие голоса, стук конских копыт и еще какие-то звуки. Бахту-ров подумал, что уборка лошадей уже началась, и решил пойти в политотдел.

Спустя некоторое время он вышел на улицу и, осмотревшись, направился в ту сторону, откуда в темноте слышался шелест щеток, часто проводимых по шерсти, и редкое, в два раза, постукивание скребниц.

— Стой, кто идет? — спросил густой низкий голос.

— Бахтуров. А это кто?

— Патруль, товарищ комиссар, — сказал тот же голос. — Стало быть, улицу охраняем. — Патрульный подвинулся, чтобы поближе разглядеть комиссара.

Теперь и Бахтуров увидел почти вплотную молодое лицо.

— Давно заступили в наряд? — спросил он.

— С двух часов, товарищ комиссар.

— Поди, спать хочется?

— А нам хоть двое суток не спать, только бы скорее до гадов добраться. Они тут покомандовали. Как есть все ограбили.

— Вы что, старый боец?

— Так точно. Я с Семеном Михайловичем, стало быть, вместе с восемнадцатого года воюю.

— Как ваша фамилия?

— Харламов, товарищ комиссар.

— Ну, как у вас кони, товарищ Харламов?

— В полном порядке. Шипы как есть всем ввернули.

Теперь поскользаться не будут. В общем, к 5ою готовы, товарищ комиссар.

— Факт! — ввернул из темноты чей-то голос. — Бойцы рвутся в бой.

— Это кто говорит?

— Лекпом второго эскадрона, товарищ военкомдив! — лбсйко сказал в ответ голос.

— Следовательно, к бою готовы, — сказал Бахтуров. — Иначе и быть не может. Это, товарищи, будет последний и решительный бой.

— Так и в «Интернационале» поется, — подхватил подошедший сбоку Аниська.

— А новые бойцы? — спросил Бахтуров. — Как их настроение?

— Трудно сказать, товарищ комиссар, — ответил Харламов. — Стало быть, в бою мы их не видали. Не знаем.

— Товарищ военкомдив, не найдется ли у вас закурить? — попросил Кузьмич. — А то с вечера не куривши.

Бахтуров сунул руку в карман, достал кисет и подал его лекпому.

Брезжил рассвет. Уже были видны головы и хвосты стоявших вдоль плетня лошадей. Уборка заканчивалась.

— Благодарствую, товарищ военкомдив, — сказал Кузьмич, отдавая кисет. — А то, факт, вконец прокурился.

Со стороны стремительно надвинулась небольшая фигурка, и бойкий женский голос заговорил:

— Ой, мамыньки! Кузьмич! А я обыскалась! Вас ищут, ищут, а он, эва, где лясы точит! Идите живо до врача! Вот всыплет он вам кузькину мать!

— Не шуми, не шуми, Авдотья Семеновна, — вразумительно загудел лекпом. — Видишь, разговариваем, — он кивнул на бойцов. — Надо соображение мыслей иметь.

— Здрасте! Да идите же вы наконец! Там бутыль со спиртом разбили. Врач осерчал — нет спасенья. Говорит: «Как только в Крым придем, первым делом Кузьмича на губу!»

— Ну ладно, будет!

— Кто будит, тот сам рано встает. Идите скорей!

— Дуська, ты разве не видишь? — шепнул ей Анись-ка. — Гляди, кто стоит.

— Ой, мамыньки! — Дуська всплеснула руками. — Товарищ комиссар! А я ж в темноте вас не узнала. Виновата. Извините, пожалуйста.

— Ничего, ничего, — сказал Бахтуров, сдерживая улыбку. — Так как же у вас бутыль-то разбили?

— Конь ее мордой разбил. Она ж в тачанке лежала. Ну, конь ее пихнул и разбил. Пьяный лежит.

— Пьяный? Кто пьяный?

— Конь. Сена мокрого нажевался и захмелел.

— Правильно, — подтвердил Харламов. — Кони это дело любят. У нас, стало быть, такой случай произошел еще в германскую войну, как по Галиции шли.

В редеющей мгле раздался визг подравшихся лошадей.

— Ребята, что это вы делаете? Кто там коней порас-пустил? Ну как вы, ей-богу, не понимаете? — сердито аакричал простуженный голос. — А ну, айда на водопой!

Бахтуров докурил папиросу, притушил ее ногой и, пожелав конармейцам полной удачи в предстоящем бою, направился в штаб. Светало. Навстречу ему выходил из боковой улицы какой-то обоз. Подойдя ближе, Бахтуров увидел бесконечную вереницу тачанок. На каждой сидело по нескольку странно одетых вооруженных людей. Рядом с тачанками ехало множество конных.

— Какой части, товарищи? — спросил Бахтуров.

— Небесная кавалерия — даешь, берешь, огребаешь! — с насмешливой грубостью отвечал ехавший впереди невзрачный всадник в офицерской бекеше.

Эх, яблочко да с цветочками,
Едет батько Махно да с сыночками! —

добавил всадник в бобровой шапке. По тачанкам пронесся хохот.

— Ловко отбрил! — усмехнулся сидевший в тачанке лохматый человек с прозрачно-бледным лицом актера-пропойцы.

«Махновцы!» — решил Бахтуров.

Так оно и было. Сам Махно, сославшись на нездоровье, остался в тылу. Он слышал, что у белых на Перекопе много артиллерии. Это обстоятельство и послужило причиной его внезапной болезни. Колонну вел его помощник Каретников. Он-то и ответил на вопрос Бах-турова и теперь, оглядываясь на военкома, шептал что-то ехавшему рядом с ним Щусю.

Выступив в восемь часов утра из Каховки, 11-я дивизия двигалась к селу Агайман.

Была пройдена почти половина пути. Хорошая с утра погода к полудню сменилась метелью. Ледяной ветер кружил в степи снежные вихри, с воем и свистом неистово хлестал по колонне и злой колючей крупой бил в лица бойцов.

Впереди, на белом покрове степи, едва заметными черными точками мелькали дозорные.

Вихров; ехавший на своем обычном месте позади Ивана Ильича, тер замерзшие уши и ерзал по седлу, чувствуя, как сухой снег, словно белые колючие искры, летел в глаза и обжигал воспаленное лицо. На ночлеге в Каховке Харламов достал где-то стеганый ватник и принес его командиру, но Вихров отказался от ватника и теперь, ругая себя за отказ, мерз отчаянно. Ему казалось, что ледяной обруч все сильнее сжимал его голову, а встречный ветер продувал-др самых костей. «А ведь так я, пожалуй, замерзну, — подумал он. — И зачем я отказался от ватника?». Он вынул из стремян окоченевшие ноги и, пытаясь согреться, начал покачивать ими в такт хода лошади.

Позади него послышался топот. Вихров оглянулся. К нему подъехала Маринка.

— Алеша, замерз? — спросила она.

— Да нет, не очень, — отвечал он, стараясь приободриться. — А что?

— Не скромничай. Смотри, какой ветер! На, надень, — предложила она, подавая башлык.

— Где ты взяла?

— Митя, как на курсы уезжал, мне оставил.

— Ну спасибо, Мариночка, — поблагодарил Вихров, принимая башлык.

Впереди показались разбросанные в степи постройки какого-то хутора.

По рядам прошло оживление: из головы колонны передали приказ становиться на большой привал.

Несмотря на конец октября, в Севастополе стоял теплый солнечный день. Синий простор моря, уходя в глубину и раздаваясь все шире, сливался у горизонта с бездонно голубым куполом неба. Солнце отражалось в воде, и казалось, в набегавшую зыбь сыпались золотистые блестки.

На бульваре, где играл военный оркестр, медленно двигались навстречу друг другу вереницы людей. Над толпой плыл целый цветник летних зонтиков.

Тут же за столиком летнего кафе сидели два офицера. Один из них, полный полковник в белой черкеске, то и дело вытиравший платком потное лицо и лысую голову, скользил взглядом по пестрой, звенящей шпорами нарядной толпе. Другой, войсковой старшина*, в английском френче с большими карманами, тоже не старый еще человек с подслеповатыми, как у крота, крошечными темными глазками, наблюдал двух английских морских офицеров, которые, безмолвно презирая всех и все, с высокомерным видом приканчивали вторую бутылку мартеля.

* Казачий офицерский чин; соответствует чину подполковника.

Лакеи-татары, мелькая черными фалдами, бесшумно сновали между столами.

-— Ты только погляди, Григорий Назарыч, — зашептал войсковой старшина, потянувшись к полковнику. — Третью бутылку коньяку начинают.

— Кто?

— Англичане.



— На это они мастера, — сказал полковник, оглядываясь. — А ты что же не пьешь, Крот? — спросил он, величая приятеля по кличке, полученной им еще в корпусе, где они когда-то вместе учились. Полковник налил рюмки. — Ах, канальство? — продолжал он, глядя на текущую мимо толпу. — Ты только посмотри, сколько блеску! Глаза разбегаются... А гвардеец-то, гляди, гляди, как вышагивает! Прямо петух, только что хвоста нет. А появись красные — один пшик, и ничего не останется. Каждый будет рад спасти свою шкуру.

— Что ты о красных заговорил? Разве на фронте так уж плохи дела? — спросил войсковой старшина.

— А что хорошего? Мобилизация-то провалилась.

— Совсем?

— Да почти. Я читал на днях в штабе донесение генерала Анциферова. Он пишет, что в Ново-Алексеевке из двухсот семи мобилизованных крестьян осталось на восемнадцатое октября сто. Остальные дезертировали.

— Шомполами их! Шомполами! — зло сказал войсковой старшина. — Да я бы....

— Подожди, — перебил полковник. — Генерал Анциферов обратился к мобилизованным с речью и осудил дезертирство, сказав, что они понесут наказание. И что же? В ночь на девятнадцатое сбежало шестьдесят, а в ночь на двадцатое — остальные. И так Ьезде. Да, пропадает, пропадает Россия...

— Н-да!.. — протянул войсковой старшина. Он прихлебнул из рюмки и посмотрел на толпу.

Там, возвышаясь над всеми на целую голову и держа под руку полную молодую даму в бриллиантах, проходил старик с окладистой седой бородой.

— Кто этот высокий? — спросил войсковой старшина.

— Прасолов. Разве не знаешь? После Морозова самый богатейший в России купец, — пояснил полковник, глядя вслед старику, снисходительно отвечавшему на заискивающие поклоны знакомых. — А эта мамзель — его содержанка. Он взял ее из «Виллы Родэ»*. А вон, гляди, Демидов — любитель прекрасного пола, — он показал на маленького щупленького старика, который, семеня тонкими ножками, шутил о чем-то с красивой девицей в розовой шляпке, поглядывая на нее снизу вверх.

* В дореволюционные времена аристократическое кафе в Петрограде.

— А у старикашки губа не дура, — заметил войсковой старшина, — смотри, какую подхватил.

— Все денежки делают, — сказал полковник, вздохнув. — Эх, канальство, мне бы хоть часть такого богатства!

Он аккуратно поддернул широкие рукава повыше манжет и, взяв бутылку, налил рюмки.

— Да, неплохо бы деньгу зашибить, — проговорил в раздумье войсковой старшина. — Сейчас бы они, ох, как пригодились!

— Они всегда нужны. — Полковник перегнулся через стол и быстро спросил: — Хочешь хорошо заработать?

— Гм... Странный вопрос! А кто не хочет? Полковник вытер платком лысую голову.

— Видишь на рейде пароход возле английского крейсера? — спросил он, кивнув через плечо.

— Ну, ну?

— Это союзники прислали из Константинополя колючую проволоку. Так сказать, по моему ведомству. Да. А сегодня утром приказ — срочно возвратить все пароходы в Константинополь для погрузки тяжелой артиллерии, танков и аэропланов.

— Ну и что же?

— Вот я и думаю вернуть этот пароход неразгруженным и загнать проволоку обратно союзникам. И к черту! — сказал полковник, вытирая лицо.

Войсковой старшина, раскрыв рот, некоторое время молча смотрел на него.

— Позволь, Григорий Назарыч, я не совсем тебя понимаю, — заговорил он с сомнением. — Как же так? Проволока-то для укреплений?

— Ну и наплевать! Я еще раз тебя спрашиваю: хочешь заработать? Только ты не виляй, прямо скажи. Я это дело еще утром обдумал. Позвал тебя сюда, чтобы договориться.

Войсковой старшина с опаской пожал плечами.

— Заработать-то я хочу, но и жить тоже хочу... А ну как этакое дело да раскроется?

— Ты не бойся. — Полковник приложил руку к груди и зашептал убедительно: — Всю ответственность я беру на себя. Понимаешь? А потом, зачем стесняться? Все крадут. А чем мы хуже других? В германскую войну тоже ведь хапали, помнишь? Ну, тогда, конечно, брали по совести. Да. А сейчас посмотри, что творится: вор на воре сидит и вором погоняет. Ты послушай: ведь вряд ли представится еще такой случай. Раздобудемся валютой и в случае чего махнем за границу. Долго мы не продержимся. Здесь все насквозь прогнило. Ну как? Решено?

— Расчет валютой? — подумав, спросил войсковой старшина.

— Конечно! Я тебе и аванс дам. — Не ожидая согласия, полковник торопливо слазил в бумажник и, подавая насторожившемуся при виде денег приятелю пачку турецких лир, продолжал: — Командировку я тебе сегодня же устрою. Правда, придется дать за это кое-кому. И письмо напишу. В Константинополе у меня есть контрагенты. Они это сделают. И концы в воду. Да. А ты человек представительный. И в таких делах толк понимаешь; Тебя не обманут.

— Хорошо, — сказал войсковой старшина, пряча деньги в карман.

— Пройдемся еще по одной? — с довольным видом предложил полковник. — Эх, канальство, люблю кюрасо! По-моему, лучший в мире ликер.

Он-сделал глоток и, почмокав губами, вытер платком потный лоб.

Шурша ногами, толпа бесконечным потоком текла по бульвару. Дневной жар постепенно спадал. Отбрасывая косые лучи, солнце начинало садиться. Из-за гор показалось белое облачко. Оно все надувалось, росло и тянулось над бухтой, оставляя за собой перламутровый след. С севера повеяло холодом.

Кафе быстро наполнялось народом.

Громкб разговаривая, вошли несколько офицеров в вишневых черкесках тонкого сукна. На их маленьких, с белым верхом, барашковых шапках были прикреплены наискось желтые ленты.

— Смотри-ка, Григорий Назарыч, — шепнул войсковой старшина, — офицеры с фронта. Это из конного корпуса генерала Барбовича. Я знаю, — он показал на офицеров, которые, двигая стульями, шумно рассаживались вокруг покрытого белой скатертью столика.

— Эй, рожа! — крикнул лакею. молодой черный сотник.

— Что прикажете, господин офицер? — спросил подбежавший мелкой рысью лакей.

— Подай водки! Закуски! Одним словом, все самое лучшее. А если плохо подашь, — сотник устрашающе положил маленькую волосатую руку на эфес богато украшенной шашки, — кишки выпущу! Понял? Давай!

— Ай-яй-яй, — тихо сказал полковник, — и это офицеры русской армии. Позор! Полная деградация...

— Азиаты, — подхватил войсковой старшина. — Не пойти ли нам отсюда? Они тыловых очень не любят.

— Ничего, посидим. Все-таки я старший по чину, — успокоил полковник. Он крякнул, с достоинством расправил усы и строгими навыкате глазами оглядел сидевших в кафе.

— Послушай, Григорий Назарыч, ты знаешь подробности с нашим кубанским десантом? — спросил, помолчав, войсковой старшина.

Полковник усмехнулся.

— Как не знать! Там высадились четыре отряда: генералы Бабиев, Черепов, Назаров и Улугай. А один советский комиссар, выступая на митинге в Новороссийске сказал: «Врангель высадил на Кубани четырех дураков не объединив их общим командованием. Нам, — говорит, — не будет стоить больших усилий отрезать их от баз и ликвидировать». Так и получилось, — проговорил он с усмешкой.

— Откуда у тебя такие точные сведения?

— В контрразведке слыхал.

— А все-таки их хорошо встретили на Кубани!

— Кто?

— Казаки. В газетах писали. С колокольным звоном, хлебом и солью.



— Ерунда! Это для союзников писали. В зале зашумели.

Широко раскинув руки, притопывая чувяками, обтягивавшими, как чулки, кривоватые ноги, сотник плясал. Его приятели, встав у стола, прихлопывали в ладоши.

На бледном лице сотника безумным блеском горели глаза. Потные черные волосы выбились на лоб из-под чеченки с желтой наискось лентой.

Сделав несколько кругов между столиками, он внезапно остановился и пропел с надрывом резким, срывающимся на фальцет голосом:

Желтая лента!
Желтая лента!
Ты нам волнуешь кровь.
Отдайте деньги, отдайте вещи!
Мы вам дадим любовь!

Кончив петь, сотник подошел к девице в розовой шляпке и заглянул ей в глаза. Сидевший с ней старик сердито засопел.

— Господин офицер, вы держите себя непристойно, — заметил он, багровея.

— Что? Что ты сказал, старая крыса? — спросил сотник зловеще. Ноздри его гневно зашевелились. Бледное лицо исказилось. Он молча вынул револьвер.

Старик, пискнув, как мышь, с необычайной для его лет быстротой нырнул под столик. Девица истерично взвизгнула.

— Князь, успокойся! Ну что ты за человек, право? — заговорил рыжебородый подъесаул, подходя и беря его за руку. — Ты знаешь, кто это?

— А мне наплевать!

— Да нет. Ты послушай!

— Ну?

— Это же Демидов. Известный богач.



— Вот как? Ну чю ж, в таком случае пусть платит выкуп за оскорбление чести мундира. — Сотник пнул ногой старика. — Эй, ты! Курощуп! Гони сюда тысячу рублей. Иначе кишки выпущу! Слышишь?

Из-под стола протянулась пачка кредиток.

— Вот это другое дело, — весело сказал сотник, с довольным видом опуская деньги в карман. — А ну, пошли, господа! Тут, в матросской. слободке, я знаю, есть хорошие бабочки. — Он направился к выходу.

Офицеры, громко разговаривая пьяными голосами, повалили за ним.

В кафе стало необычно тихо.

— Боже мой, боже мой! Что творится! — сказал в тишине чей-то голос.

— Ну, слава тебе господи, пронесло, — заметил войсковой старшина, мелко крестясь. — Черт бы побрал этих азиатов! Не подумав, зарежут. И вообще лучше с фронтовиками не связываться.

В кафе вошел высокий ротмистр. Он остановился у входа в зал и оглядывался, выбирая место, где бы присесть.

— Смотри, ротмистр Злынский, — сказал полковник. — Он в прошлом месяце ездил по поручению ставки для переговоров с атаманом Володиным...

— Здравствуйте, господа, — заговорил Злынский, подходя и пожимая протянутые ему руки. — Что это вы пьете?.. Ликер? Фу, гадость какая... Не понимаю, как можно пить подобное сладкое пойло. Послушай, любезный, — обратился он к подбежавшему по его знаку лакею. — Принеси большой графин водки, селедочку и бифштекс по-английски. Да стакан захвати... Я, полковник, извините, из рюмки больше не пью. Совсем озверел. Да и хочу сегодня напиться. С утра жажда мучит.

— С радости, ротмистр? — спросил войсковой старшина.

Злынский с досадой махнул рукой.

— Какой там! Все идет к черту, — сказал он, отодвигая стул и присаживаясь. — Позор! Безобразие! Вступаем в союзы с разными бандами. До чего докатились!

— А чем мы лучше бандитов? — резонно заметил полковник.

— Как вы изволили сказать?

— Посмотрели бы вы, ротмистр, что здесь только что произошло, — не отвечая на вопрос, сказал полковник. — Офицеры Барабовича ограбили Демидова на тысячу рублей.

— Знаю. Среди них есть действительно беспардонная сволочь. Грабежи идут страшные.

О чем же вы договорились с атаманом Володиным? — спросил полковник, вынимая портсигар и раскрывая его.

— Сейчас расскажу, — отвечал Злынский, взяв предложенную ему папиросу. — Ну-с, так, — начал он, закурив. — Приезжаю в условленное место. Встречает меня фигура, пудов этак на десять. Ростом даже повыше меня. Штаны — как море. Ах, полковник, если бы вы видели физиономию этого господина! На лице написаны все семь смертных грехов. Нет, я таких еще не встречал.

— Хорош, значит! — вставил войсковой старшина.

— Я бы такого на первой осине повесил... Ну-с, так. Заходим в комнату. Вижу, накрыт большой стол, кувертов на тридцать. Сидят какие-то странные личности. Меня, конечно, на почетное место, рядом с Володиным. Выпили, закусили. И все, понимаете, такие тонкие вина. Не знаю, где он их награбил. Я спрашиваю: «Атаман, а где же ваши войска?» — «А вот, — говорит, — поглядите в окно». Я посмотрел. Стоят сотни три человек. Сплошной сброд. Золоторотцы. А рожи! У Каиновых детей были лучше. А он спрашивает: «Ну как, ротмистр? Правда, хороши ребята? Прямо королевские мушкетеры».




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   37   38   39   40   41   42   43   44   45


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница