Александр Петрович Листовский



страница42/45
Дата22.02.2016
Размер8.92 Mb.
1   ...   37   38   39   40   41   42   43   44   45

— Ну ладно, товарищ Семенов. Ты, дружок, ставь, батарею вот тут, — Шаповалов показал на скрытую кустами опушку. — Будем бить прямой наводкой. Понимаешь, нет? Я уж пристрелялся и дам тебе данные.

— А куда будем бить?

— Смотри. Вон правее моста что-то чернеется. Видишь? Это укрепления. Там паны сидят. Будем крыть их беглым огнем. А как наши выбьют их конной атакой, так мы на то самое место встанем и будем прикрывать переправу со стороны леса. Понимаешь, нет? Задача наша очень серьезная. Огонь по красной ракете. Понятно?

— Все понятно. Так я поеду?

— Езжайте...

Оставив Семенова, Шаповалов направился к своей батарее.

На всем фронте стояло тревожное затишье. Туман расходился. Среди туч показалось уже высоко стоящее солнце. Сноп золотистых лучей упал на поляцку с редкими черными пнями, за которой среди кустов укрылись батарейные передки.

«А денек-то будет горячий», — подумал Шаповалов, глядя на толкущуюся столбом мошкару и невольно ловя себя на мысли, что подумал иносказательно, — день действительно обещал быть горячим.

В небе послышался гул самолетов. Появившись из-за леса, они пролетели вдоль реки и скрылись за облаком. И как раз в эту минуту в небо взлетела красная ракета. Щаповалдр подал команду. Но еще раньше, чем она была принята, на батарее Семенова ударили пушки.

«Серьезный паренек!» — подумал Шаповалов, видя, как около моста стали рваться снаряды.

На гати появились первые всадники. До них было не более трехсот шагов, и остроглазый Шаповалов узнавал среди них многих знакомых. Вот промчался Черевиченко, потомок славных запорожцев, деды которого, как и многих других, в стародавние времена рубились в жестоких схватках с ясновельможной шляхтой, турками и татарами под знаменами Наливайко, Дорошенко и Богдана Хмельницкого... А вот за черноглазым Индыком пронесся толстый Ручка с такими усами, что их можно было закладывать за уши, тоже славный казак, за животом которого, как говорили бойцы, можно было укрыться от огня целому взводу. Вслед ему летел как на крыльях взводный Ду-бак. Но не успел Шаповалов хорошо разглядеть старого друга, как лошадь взводного на всем скаку шарахнулась и вместе со всадником свалилась в болото...

Продолжая вести беглый огонь, Шаповалов то и дело бросал взгляды на гать. Теперь она была покрыта сплошной вереницей скачущих всадников. Они по три в ряд появлялись из леса и мчались почти на хвосте друг у друга. Несмотря на сильный артиллерийский обстрел, противник все же открыл пулеметный огонь, и Шаповалов с замирающим сердцем видел, как головной эскадрон нес потери. Взвивались на дыбы и падали лошади. Взмахивая руками, бойцы валились на гать и в болото, но задние прыгали через упавших и продолжали мчаться вперед...

Пулеметный огонь внезапно смолк, и Шаповалов понял, что наши достигли укреплений. Он не ошибся. Над мостом взвились две зеленые ракеты. Обе батареи быстро взялись на передки и рысью двинулись к гати. Но на нее уже хлынул обоз. Обозные лошади скакали тяжелым галопом. Мотая с боку на бок горбами, с диким ревом неуклюже бежали верблюды. Ездовые секли их плетьми.

— Эй, друг! Эй, с верблюдом!.. — загремел Шаповалов на ездового походной кухни, махая рукой и шпоря упирающуюся лошадь. — Стой! Подожди! Дай батарее пройти!

— Да куда тут! — огрызнулся ездовой, не снимая палки со спины верблюда.

— Вали, вали! Не задерживай!

— Ходу! Ходу, братва! — кричали обозные.

Задние повозки напирали, и казалось, никакая сила не сможет сдержать эту кричащую на разные голоса, бесконечную, шумную массу...

Наконец обе батареи вклинились в колонну и пустились по гати. Под тяжелыми колесами пушек захлопали сгнившие жерди разбитой дороги. Между ними брызгала грязь. Лошади оступались, проваливались сквозь развороченный хворост и, на ходу выдергивая ноги, продолжали бежать.

Вправо над лесом тремя точками показались самолеты. Они быстро увеличивались в размерах, поблескивая бронированными снизу фюзеляжами. Шаповалову уже приходилось иметь дело с ними, и теперь, слыша, как навстречу им загремели залпы двух эскадронов, прикрывавших захваченные у моста укрепления, он подумал, что ружейная стрельба все равно будет бесцельной.

Самолеты снизились и, сделав широкий круг, полетели над гатью. Взрыв рванул воздух. Закричали ездовые. Обоз остановился. Но уже спешивались и бежали вперед батарейные разведчики. Они сбрасывали разбитые повозки в болото, рубили постромки и освобождали лошадей. Некоторые тут же мостили разбитую гать. Шаповалов выбрался в голову колонны, когда разведчики сваливали с дороги раненную осколками лошадь, которая, сверкая подковой на судорожно вздрагивающей задней ноге, медленно скрывалась в трясине.

Батареи тронули рысью. До моста оставалось с сотню шагов, но тут справа и несколько позади защелкали выстрелы.

— Галопом! — скомандовал Шаповалов, видя, как впереди него начали падать люди. — Вправо с дороги!

Орудия съезжали одно за другим к сухой лужайке. Там, лежа в траве, вели ружейный огонь бойцы эскадрона Черевиченко. Сам он стоял у копны сена и из-под руки, с надетой на нее плетью, смотрел в сторону опушки.

— Ну что там видно? — спросил Шаповалов.

— А черт их разберет! Они ж в кустах сидят, — отвечал Черевиченко, хмуря бритое лицо. — А ну, гляди, гйяди! Уланы!

— Где?


— А вон по-над лесом.

Шаповалов увидел, как среди редких деревьев замелькали всадники на серых лошадях. Они быстро спешивались и разбегались в стороны.

Шаповалов оглянулся посмотреть, что делалось на батарее. Номера сноровисто снимали орудия с передков и выкатывали их на огневую позицию. Лошадей ставили тут же за копнами сена: другого укрытия не было.

— Эй, командир батареи! — крикнул Шаповалов Семенову, который вместе с бойцами, взявшись за колесо, вытаскивал загрузшую пушку. — Давай! Давай, брат, скорей!

— Сейчас... Подожди немного, — хрипло сказал Семенов. — А ну поддай, братцы!.. — «Братцы», каждый почти вдвое старше своего командира, дружно подхватили орудие и выкатили его на лужайку.

Со стороны леса послышались пулеметные очереди. Все чаще и чаще защелкали ружейные выстрелы. Шаповалов подал команду. Батареи ударили беглым огнем. Вдоль опушки поднялись столбы черного дыма. Там вместе с разрывами снарядов взлетали и, словно нехотя, медленно падали срезанные осколками вершины деревьев. Шаповалов не отрывал глаз от цели. В промежутках между выстрелами до него долетал бойкий голос Семенова:

— Огонь!.. Огонь!.. Огонь!..

Раздававшиеся в эту минуту надрывный вой самолетов и звуки рвавшихся бомб не сразу дошли до его сознания. Все его внимание было сосредоточено на полном поражении уже замолкнувшей цели, и он продолжал вести стрельбу, пока кто-то громко и уже в третий раз не окликнул его. Он оглянулся и увидел знакомое лицо связного бойца, но не сразу понял, что тот ему говорит. Боец передавал, что прорыв расширен и остальные дивизии переправляются выше по реке. Ему надлежало по прохождении моста Особой бригадой сниматься с позиции и присоединяться к колонне.

Шаповалов посмотрел на дорогу. По гати широкой рысью проходили последние ряды Особой бригады. За ними двигалась еще какая-то и, видимо последняя, часть. Впереди ехали два хорошо знакомых ему всадника. Одни из них на рыжей в белых чулках, другой на буланой лошади. Они говорили что-то и смотрели на него. Шаповалов огляделся и теперь только заметил среди дымящейся травы двух-трех запрокинувшихся навзничь бойцов и пушку с подбитым колесом. На лафете, обхватив его руками, лежал светловолосый человек без шапки. Шаповалов подошел к нему и тронул его за плечо.

— Семенов! — позвал он. — Командир батареи!

— Что ты? — Семепов поднял измазанное кровью лицо и бессмысленными глазами посмотрел на него.

— Фу, а я думал, убили тебя, — сказал Шаповалов.

— Ну да! Еще чего выдумал! — прохрипел Семенов, вновь поникая головой.

—. Семенов, слышь... Отбились мы. Понимаешь, нет? Вставай, брат, вставай!

К Шаповалову подошел старый боец с перевязанной головой.

— Контузили его, — заговорил он, показывая на Семенова. — Они как в первый раз бомбы кинули, так поранили наводчика и двух номеров. Тогда он сел за наводчика. И стрелял и командовал... А потом они обратно налетели и давай крошить. И его, значит, контузило.

Со стороны моста подскакал конный сапер. Крутясь на горячившейся лошади, он закричал:

— Эй, батарея! Какого лешего вы тут стоите?! Давай скорей! Мост будем взрывать!..

Шаповалов приказал подобрать раненых, снять замок с подбитой пушки и вывел батареи на уже пустынную гать. Отсюда было видно, как шевелящаяся впереди большая колонна расходилась двумя черными рукавами вправо и влево и, извиваясь на поворотах дорог, скрывалась в лесах.

— А ведь ловко получилось — весело сказал подъехавший к Шаповалову Черевиченко. — И сами вышли, и весь обоз выкатился.

— Что и говорить! — подхватил Шаповалов. — А я, понимаешь, как хватил по ним картечью, думал, придется мне там вместе с батареей остаться — весь боекомплект расстрелял.

— И ничего не осталось?

— Четыре снаряда.

— Да, здорово вышли...

Вокруг стояла тишина. И только где-то в стороне, изредка колебля воздух, раскатывался глухой гул тяжелых орудий.

Конная армия четырьмя колоннами двигалась на Гру-бешов — Владимир-Волынский...

Вихрову стоило большого труда разыскать свой дивизионный обоз. Всю ночь шло движение, и только к рассвету части остановились на отдых.

Отпущенный Ладыгиным до полудня, Вихров объездил почти все лесные дороги под Грубешовом, где скрытно от авиации располагались войска, и, наконец, после долгих расспросов обнаружил полевой госпиталь в лесу у берега речки. Брезжил рассвет. В белесоватой полумгле стояли среди деревьев санитарные линейки, телеги с распряженными и поставленными вокруг них лошадьми. На линейках и под деревьями лежали и сидели раненые. Около них хлопотали сестры с серыми от усталости лицами, в халатах, испачканных кровью. Над бивуаком вился едкий синеватый дымок.

В лесу пахло осенней прелью, смолой и теми особыми острыми запахами, которые приносит с собой осень.

Вихров не любил ничего немощного, и теперь весь этот вид множества искалеченных и больных людей был не то что неприятен ему, а вызывал чувство какой-то досады, ложной виноватости в том, что он, такой здоровый и сильный, ходит меж ними.

— Эй, Вихров! А ты еще живой? — окликнули его из-под куста. Там сидел человек в нижнем белье, с опухшим бледным лицом.

— Кимвалов? — радостно вскрикнул Вихров, встречаясь взглядом с лихорадочно блестевшими глазами товарища. — Здорово! Вот никак не думал увидеть тебя.

Ты что, ранен?

Он присел подле Кимвалова и, узнав, что его товарищ по курсам вот уже вторую неделю страдал от лихорадки, тут же спросил, не слышал ли он, где находится раненая сестра Веретенникова. Кимвалов сказал на это, что ночью умерла какая-то сестра милосердия, но фамилии он не знает.

— И как она мучилась, бедняжка! — говорил он, придерживая руку товарища, словно не хотел скоро отпускать его от себя. — Она, понимаешь, была в грудь ранена, а потом, когда ее везли, так ногу оторвало снарядом. Дакая жалость! И, говорят, совсем молодая.

«Сашенька!» — подумал Вихров, чувствуя, как внутри него что-то оборвалось. Он наскоро попрощался с товарищем и быстрыми шагами направился к опушке, где, как сказал ему Кимвалов, находился приемный пункт госпиталя.

Светало, но солнца не было видно. Над лесом громоздились тяжелые тучи. Накрапывал почти невидимый глазу надоедливый дождь, и в свежем воздухе разливалась промозглая сырость. Вихров шел напрямик сквозь цеплявшие ноги мокрые кусты. Мысли его путались. «Умерла, — думал он. — Нет, уж лучше бы мне... И как это могло случиться?.. И почему именно она, такая хорошая, умная!.. За что?.. » Он глухо застонал при мысли, что, может быть, ее уже зарыли в землю и он больше никогда, никогда не увидит ее...

Дивизионный врач Жигунов, крупный старик в очках, с седеющими волосами, выбивавшимися из-под фуражки, в перерыве между двумя операциями сидел на корточках у дымившего костра и подбрасывал хворост под чайник, висевший на шомполе. Собственно, было кому вскипятить чай, но ему нравилось это успокаивающее нервы занятие. Он брал хворост, разламывал веточки на части, бросал их в костер и так увлекся этим занятием, что не сразу понял молодого командира, который, подойдя к нему, спрашивал что-то взволнованным голосом.

— Веретенникова? — переспросил он наконец, взглянув на Вихрова. — Ну да, знаю такую. Между прочим, преотличная девушка... Что?! — закричал он сердито, весь багровея. — Откуда вы взяли, что она умерла?! Вам говорили? Гм! Никогда не верьте слухам, товарищ!.. Жива, жива ваша Веретенникова. А вы что — контужены?.. Нет? Что же вас так качает, батенька мой? Сядьте, успокойтесь... Кичик! — грубовато обратился врач к сидевшему поодаль молодому лекпому. — Налей командиру воды. Вихров взял кружку и залпом выпил воду.

— А вы, товарищ, кто, собственно, будете? — спросил Жигунов.

Вихров пояснил, что он командир того эскадрона, при котором числится сестра Веретенникова, и приехал узнать о ее состоянии.

Жигунов с некоторым сомнением посмотрел на молодого командира, однако сказал, что положение сестры Ве-ретенниковой хотя и не безнадежное, но тяжелое и видеть ее, а тем более говорить с ней нельзя. Но, взглянув еще раз на расстроенное лицо Вихрова, он, видимо, смягчился, поворчал что-то и разрешил ему пройти к раненой с условием не разговаривать с ней...

Сашенька лежала на санитарной линейке, прикрытая шинелью. И хотя Вихров пе видел ее, в его воображении вставало милое ему, веселое, подвижное лицо с синими глазами и золотистым пушком на розовых щеках. Он подошел к ней.

— Это ты, Алеша? — не видя его, тихо спросила она. Вихров нагнулся, приподнял шинель и чуть было не вскрикнул. Так она изменилась. И только глаза ее, прежде лучистые, а теперь такие страдальческие, светились на почти прозрачном лице. Вихров с бесконечной нежностью смотрел на нее, чувствуя, как дорога она стала ему в эту минуту, и жалея, что не сказал ей раньше то, что давно хотел сказать.

— Я знала... что ты... придешь... родной мой, — прошептала Сашенька. — Знала... и ждала...

— Тш-ш... Молчи, молчи, тебе нельзя говорить, — шептал ей Вихров. — Ты не волнуйся. Не надо. Доктор сказал, что все будет хорошо. Тебя направят в харьковский госпиталь. Я буду тебе часто писать... А плакать не надо, — успокаивал он, не замечая, что у самого на ресницах дрожат слезы. — Тебе что, плохо? Больно?

— Нет, ничего... Мне так хорошо... так радостно... — Сашенька попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась, и только слеза вновь скользнула по ее бледной щеке. — Я так хочу жить, — прошептала она. — Так хочу... И ты живи... Непременно живи...

Тяжелая рука легла на плечо Вихрова. Он оглянулся.

— Вы вот что, воин, сейчас же уходите отсюда! — сердито заговорил Жигунов. — Я разрешил вам только взглянуть на нее, а вы в разговоры пустились. Уходите!.. За нее не беспокойтесь. Она будет жить.

Вихров с благодарностью посмотрел на врача, чувствуя, как к горлу подкатился соленый ком. Он подвинулся к Жигунову, с трудом преодолевая желание крепко обнять старика, сказать ему что-то. Но тот, видимо, сам хорошо понимал душевное состояние командира. Он проворчал что-то, схватил Вихрова за руку и почти насильно оттащил от линейки.

— Послушайте, друг мой, — заговорил он горячо, — я побольше вашего понимаю жизнь и людей. Да, да! Сестра Веретенникова находится здесь всего несколько дней, но я успел убедиться... Она молодец! Да. Я слышал ее вред. Кстати, это вас зовут Алешей?.. Так, понятно. — Лицо Жигунова засветилось улыбкой. — Милая девушка!.. Берегите и любите ее... А, ну да ладно. Уходите! Ей нельзя волноваться...

Вихров вздохнул, отошел от линейки и тут только заметил, что дождь перестал и лес наполнился прозрачным солнечным светом. Тихо покачивались вершины деревьев, открывая синие окна, сиявшие в небе среди разорванных туч. В густой, еще зеленой листве раздавалось веселое щебетание птиц... Он шел, подставляя лицо свежему ветру, и улыбался.

Коновод Нечаев, молодой боец с чистым русским лицом, державший лошадей близ дороги, при виде Вихрова понял, что все обошлось, но все же не утерпел и спросил: __ Ну как оно, товарищ командир?

— Все хорошо, Александр Алексеич! — бодро отвечал Вихров. — Кланяться "велела.

— Как вы сказали? — переспросил Нечаев. Он плохо слышал и объяснял это тем, Что до революции долгое время служил «мальчиком» в лавке, где хозяин нещадно драл ему уши.

— Я говорю, поправляется наша сестра! — повторил Вихров. — Разговаривает!

— А! Ну да, конечно, какой может быть разговор! — сказал Нечаев, делая вид, что расслышал. — Так мы куда теперь, товарищ командир?

Вихров должен был присоединиться к полку в Грубешове и поэтому тут же решил ехать в город, благо до него было всего несколько верст. Отдохнувшие лошади взяли размашистой рысью, и спустя час они уже въезжали в предместье. Ржавая колючая проволока, полузасыпанные окопы — следы недавно отгремевшей германской войны — попадались чуть ли не на каждом шагу. Кое-где виднелись черные, обгорелые трубы. Узкие улицы с кварталами маленьких домиков напоминали скорее местечко, чем город. В стороне остались кирпичные казармы стоявшего тут до революции уланского полка. Свернув налево, они выехали на главную улицу. Но куда бы ни заезжал Вихров, квартиры уже были заняты полками Особой бригады.

— Товарищ командир, посмотрите, — показал Нечаев вправо, где у полкового значка, приткнутого к палисаднику, картинно застыл часовой, по виду калмык. Он стоял не шелохнувшись, придерживая положенную на Плечо обнаженную шашку, с таким торжественным выражением на загорелом скуластом лице, словно у него под охраной был не простой кумачозый флажок, а овеянный боевой славой штандарт *.

* В коннице полковое знамя называлось штандартом.

«Действительно, странное что-то», — подумал Вихров, с любопытством глядя на калмыка. В эту минуту из-за угла вышел другой боец, чрезвычайно похожий на первого, но с такими кривыми ногами, что, казалось, он не шел, а катился. Он приблизился к стоявшему на посту, ловко вынул шашку из ножен и сменил товарища, который не спеша пошел вниз по улице.

Вихров решил узнать, не свободен ли противоположный дом. Он поднялся на крыльцо, толкнул дверь и вошел в большую светлую комнату.

«И здесь занято!» — подумал он с досадой при виде стоявшего у стола стройного командира в черкеске. Но хотя мясистое лицо командира с приплюснутым носом не отличалось красотой, Вихров почувствовал расположение к нему.

— Вы что, с донесением? — спросил командир. — Ну давайте!

Вихров сказал, что он не связной, а командует эскадроном, приезжал по делу в дивизионный госпиталь, а теперь ищет квартиру.

— Так в чем же дело? Отдохните здесь, — предложил командир, отрекомендовавшийся начальником оперативного пункта Якимовым. — Тут такой камуфлет с квартирами, — говорил он, с любопытством оглядывая Вихрова. — Все забито. Ничего не сыщете. Оставайтесь.

— Да нет, зачем, — застеснялся Вихров со свойственной ему деликатностью. — Я пойду поищу.

— Да полно вам! Зачем искать, когда можно тут? Места хватит. Садитесь. Сейчас самовар поставим. Чайку попьем. А насчет ваших лошадей я распоряжусь. — Якимов ободряюще посмотрел на Вихрова и, звеня шпорами, вышел во двор.

Вихров проследил за ним взглядом, повернул голову и тут только заметил, что в комнате находился еще один человек. Он стоял у печки, вытянув руки по швам, и то и дело прищелкивал каблуками.

«Какой красавец! И роста гвардейского!» — подумал Вихров, искоса оглядывая немолодое, с подвитыми усами лицо человека, который держался так прямо и молодцевато, словно находился не в хате, а на военном смотру. На нем были синие рейтузы в обтяжку, высокие сапоги и туго перехваченная ремнем выгоревшая гимнастерка.

«Хозяин», — определил Вихров.

— Ну вот, — сказал Якимов, появляясь в дверях, — теперь можно и чайку попить. Васильев! — позвал он хозяина.

— Чего изволите, вашеско? — бодро крикнул Васильев, еще больше вытягиваясь и прищелкивая каблуками.

— Послушайте, Васильев, — заговорил Якимов сердита — если вы не оставите это чинопочитание и еще раз позволите так обратиться ко мне, то я перейду на другую квартиру. Вы, вероятно, забыли, что я умею ругаться? Вы не смотрите, что я белобрысый. Я страшно вспыльчивый. Ясно?

— Виноват, вашеско! — Васильев стукнул каблуками. — Не извольте беспокоиться, больше не буду.

— То-то же!.. А как у вас насчет самовара?

— Сию минуту... Гм! — Васильев судорожно сглотнул, словно подавился. — Сию минуту поставим!

Дверь растворилась. В комнату вошла дородная краснощекая женщина. Васильев подвинулся к ней.

— Марь Тимофевна! — Он вытянулся и, чуть клоня стройный корпус вперед, сильно прищелкнул каблуками. — Марь Тимофевна, поставьте самоварчик! Будьте настолько любезны!

— Пожалуйста, Федосеич, только вы, будьте добры, принесите, водички. Во дворе и поставим, а то в комнате душно, — с готовностью сказала она.

Васильев подождал, пока жена взяла самовар, придерживая руки по швам, пропустил ее вперед и прикрыл дверь за собой.

— Что это ваш хозяин все время как на гарнизонном разводе? — спросил Вихров.

Якимов засмеялся.

— Старая военная косточка, — пояснил он, вынимая портсигар и предлагая Вихрову папиросу. — Он когда-то был вахмистром, старшиной в моем эскадроне. Наш седьмой Ольвиопольский уланский полк стоял здесь, в Грубешове. И вот встретились случайно. Я уже раз двадцать предлагал ему сесть. Не "хочет. И меня вот ставит в неудобное положение.

— Какая все же у вас была дисциплина, — сказал Вихров с таким выражением на лице, что было непонятно, — то ли он одобряет, то ли порицает подобную дисциплину. — А я вот все хочу спросить, почему напротив вашего дома выставлен караул у полкового значка?

— А! — Якимов усмехнулся с понимающим видом, выразившимся на его некрасивом добродушном лице. — Это пять Колей стоят.

— Пять Колей? — Вихров с удивлением посмотрел на него. — Позвольте, как это так? Какие пять Колей? Скажите, пожалуйста.

— Да знаете... — И Якимов рассказал, как еще на Южном фронте к командиру полка явились пять молчаливых калмыков со своими лошадьми и оружием. Они по очереди церемонно пожали руку командиру полка, причем старший из них, с чрезвычайным трудом объясняясь по-русски, заявил, что они желают вступить в полк добровольцами. В разговоре, происходившем больше с помощью мимики, командир полка спросил, как их зовут. Каждый назвал себя Колей. Так с тех пор все пять Колей ездили в колонне за командиром полка, в бою охраняли его, а на походе были его глазами.

И, понимаете, у них прямо-таки орлиное зрение, — говорил Якимов. — Бывало, едем в степи — и вдруг пыль на горизонте. Командир смотрит в бинокль, но и в бинокль не видно. Тогда он обращается к Коле, ну, к тому, кто из них поближе, и спрашивает: «Коля, что там пылит?» А тот мигом отвечает: «Обоз, товарищ командира!» Они почему-то величают комполка женским родом... И имейте в виду, они не просто так стоят у значка, они квартиру комполка охраняют. Попробуй кто пройти — не пройдет!.. И удивительно хладнокровные люди.

— Не боятся? — подхватил Вихров.

— Удивительная выдержка! Да вот случай был. — Якимов улыбнулся. — Приехал к нам новый помощник командира полка. Ну, конечно, зашел к командиру, а у того на столе лежал маузер. Помощник стал вертеть его в руках. Он, как оказалось, не знал еще устройства автоматического пистолета и нечаянно нажал гашетку. Стрельба! Все десять патронов вылетели в окно. А там стоял у значка Коля. Командир полка побледнел: «Вдруг Колю убили?» И кричит: «Коля, как ты там?» А тот прехладнокровно отвечает: «Ничего, товарищ командира, еще живая!..»

Можно несколько забежать вперед и, продолжив рассказ Якимова, сказать, что по окончании гражданской войны все пять Колей вновь явились к командиру полка, сердечно пожали ему руку, сказали: «Ну, мы айда! Домой ходил!» —сели на лошадей и уехали. Но об этом Якимову так и не пришлось узнать по некоторым обстоятельствам, рассказанным ниже.

Выслушав Якимова, Вихров заглянул в окно. Очередной Коля стоял навытяжку у полкового значка.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   37   38   39   40   41   42   43   44   45


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница