Александр Петрович Листовский



страница40/45
Дата22.02.2016
Размер8.92 Mb.
1   ...   37   38   39   40   41   42   43   44   45

— У вас, Василий Прокопыч, видать, с того разу и нос покраснел? — ехидно заметил Кузьмич.

— Он у меня отроду красный, — спокойно ответил трубач. — Только вот под старость вроде начал синеть.

— А что это «лейб» означает? — спросил Митька.

— А пес его знает! Лейб — и все тут.

— Ты у лекпома спроси, он ученый, — шепнул Митьке Лопатину лежавший рядом Аниська.

Но Митыка воздержался. С некоторых пор он> стал относиться критически к учености «доктора».

— Товарищ доктор, вы не скажете, какое это такое слово «лейб»? — спросил Аниська.

— Лейб — значит лев, — не сморгнув, ответил лек-пом. — Ну, здоровый такой человек. Знаешь, в гвардии какие люди служили? С одного двух таких, как ты, можно сделать.

— Товарищ Климов, чтой-то вы за кирасиров поминали? Это такой полк, что ли, был? — поинтересовался Аниська.

— А как же!

— А форма какая?

— Весь золотой: грудь, спина. А на голове каска. Так все и сверкает. Ну вроде, как бы сказать, живой самовар.

— Здоровый был народ, — подхватил Харламов. — Я ведь тоже в гвардии служил. Знаю.

— Ну? — удивился Климов. — Стало, мы с тобой земляки? Ты какого полка?

— Лейб-казачьего.

— Товарищ Харламов, а много этой гвардии было? — спросил Аниська.

— Много. Корпус кавалерии и два корпуса пехоты.

— Значит, и пехота была?

— Была. В Петрограде стояла.

— А ну, расскажи, — попросил Аниська.

— Нехай Василий Прокопыч рассказывает, — сказал Харламов. — Он служил побольше меня.

— Что ж, можно и рассказать, — охотно согласился трубач. — Только ты, сынок, сверни-ка мне закурить.

Вблизи послышались шаги. Все оглянулись. К костру шел Миша Казачок. Он подошел и присел на корточки рядом с лекпомом. В карманах его что-то лязгнуло. Кузьмич поспешно отодвинулся в сторону.

— Слушай, Миша! — сказал он взволнованным голодом. — Ты все же поосторожней. А то и сам взорвешься и людей покалечишь.

Миша Казачок с тихой грустью в добрых глазах молча взглянул на него, поднялся и, отойдя в сторону, прилег под кустом.

— Что это с Мишей? — спросил Аниська. — Вроде грустный какой.

— Не тронь его, — строго сказал Леонов. — Коня у него подвалили... Два года ездил... Видишь, страдает, не в себе человек...

— Ну, братцы, слушайте, — начал Климов, сделав подряд несколько быстрых затяжек. — Начинаю за гвардию разговор. Было это, можно сказать, самое отборное войско. Да... Вот гляди, какой Харламов здоровый, — сказал он Аниське, — а его бы в гвардейской пехоте в первую роту не взяли. Нет. Там были такие, что смотреть страшно. Не то слон, не то человек. Бывало, в германскую войну в атаку пойдут — немцев через плечо штыком, как котят, кидают. У них, у немцев, тоже были отборные войска. Баварская гвардия называлась. Ну в ту пору, конечно, было много измены. Только, бывало, нас, то есть гвардию, на новый участок перебросят, а они, баварцы, уже кричат из окопов: «Эй, рус! А мы уже тут!»

— А много было ваших полков? — спросил Митька.

— Разные были полки. По всей России отбирали, чтобы солдаты были и по масти похожие, и по росту, и по личности. Да...

— А ни к чему все это! — заметил Леонов.

— Эка! — усомнился Митька Лопатин. — Разве можно набрать целый полк одинаковых людей?

— А что ты думаешь! Ого! — Климов качнул головой. — У меня свояк в Семеновском полку служил. Так у них все солдаты были один к одному: волос светлый, нос с горбинкой... Егеря — те черные, как цыганы, нос редькой... Вру? А вот его спроси, коли я вру! — кивнул трубач на Харламова.

— Верно говорит, — подтвердил Харламов.

— Теперича гренадеры, — продолжал Климов. — Екатерининский полк назывались. Ну, те все смугленькие такие, пригожие с виду. Да... Павловцы — так те все курносы. Да, вот случай был...

— Начдив едет! — перебил его Харламов.

Все встрепенулись. Сачков встал, подправил ремень.

— Почему не спите, товарищи? — спросил Моро зов, останавливая лошадь подле костра и оглядывая бойцов.

— Да вот сказки сказываем, товарищ начдив, — сказал Климов, поднимаясь и веселыми глазами глядя на начдива.

— Завтра в бой. Надо сил набираться, — проговорил Морозов, внимательно оглядывая бойцов. — Климов, как мне проехать до вашего штаба полка? — спросил он трубача.

— А вот этой ложбинкой езжайте, никуда не сворачивайте, — показал Климов. — Может, вас проводить?

— Не надо, я сам. Ну, ребята, смотрите: как буду ехать обратно, чтобы все спали. А не то рассержусь.

Морозов кивнул бойцам и поехал вперед по лощине.

— Давай, давай, Василий Прокопыч, досказывай, а то, и верно, спать время, — поторопил Харламов.

— Ду. дадно, — сказал Климов, присаживаясь.. — Да, братцы, а на чем я остановился?

— За Павловский полк начал рассказывать. Стало быть, случай там был.

— Ах да! — вспомнил Климов. — Ну вот, приезжает в этот полк мать одного из солдат, сынка проведать. А взводный такой шутник был. «Как, — говорит, — мамаша сынка твоего звать?» — «Михайлой». Ладно. Построил он взвод и спрашивает: «Ну, какой твой сынок, покажи». Ходит она перед фронтом, смотрит. А солдаты-то все как родные братья: рыжи, курносы, конопаты, глаза светлые и росту одного. Подступится она к одному, к другому — будто ее Мишка, а будто и нет. Ну, тут взводному, видать, жаль стало ее, и он подал команду. Выходит из строя солдат — сын ее, значит.

— Здорово, если не врешь, — проговорил кто-то из бойцов.

— Истинный бог!..

— Правильно говоришь, — помолчав, начал Харламов. — Сколько народных денег расходовали на эту петрушку! А как пошли с немцем воевать, так ни пушек, ни снарядов, ни винтовок в достатке не оказалось. Сколько за это зря шщегло нашего брата...

— Ну, Василий Прокопыч, если уж ты так все здорово знаешь, скажи, за какую такую провинность с кавалергардского полка царские вензеля с погон сняли? — спросил до сих пор молчавший Сачков.

— И за это скажу. Было это, братцы мои, в пятом году, в революцию, — заговорил Климов, беря предупредительно поданную ему папироску. — Сидит это, как бы сказать, царь Николай во дворце и чай пьет.

— Эка загнул!. — захохотал басом Кузьмич. — Да разве царь чай будет пить?

— А что же, по-вашему?

— Ну, кофий, какаву.

— Мне, конечно, правду сказать, во дворце бывать не приходилось, — возразил Климов, пожимая плечами. — Мимо, верно, не раз хаживал... Ну да ладно. Выдул он один чайник, фельдмаршал ему другой несет, а сам докладывает: «Ваше, мол, инператорское, в городе беспорядки, народ бунтуется». Ну, берет царь телефон и говорит в эту... в трубку: «Але! Это кавалергардский полк? А ну, подать мне живой ногой командира». Ладно.

Приходит к телефону полковой командир, а царь ему: «Рабочие бунтують! Приказываю выступить на усмирение». А командир ему в ответ: «На защиту отечества от немца, турки или там кого другого — сполню долг присяги, выступлю немедля, а против народа не могу: душа, мол, не позволяет. На это, мол, полиция есть». Николай-то осерчал, ногами затопал, было разбил телефон. «Это ваше последнее слово?» — спрашивает. «Последнее.» — «Ну, как хочете, но в таком случае я с вашего полка вензеля снимаю, а вас самого в крепость на отсидку и без права передач». Вот как...

— Были, значит, и с офицеров подходящие люди, — раздумчиво проговорил Митька Лопатин.

— А как же! Вот в нашем в пятом драгунском Карго-польском полку был корнет Лихарев, — заговорил один из бойцов. — Ну он, конечно, не кадровый, из студентов. Офицер, как бы сказать, военного времени. Молодой. И до чего, ребята, чистый, сердечный был человек! При Керенском мы его в комитет выбрали, а в Октябрьскую революцию он к большевикам перешел. Сейчас где-то полком командует. Очень хороший был человек, умный. За словом в карман не лез. Аккурат под Сандомиром в шестнадцатом году случай с ним был. У нас дивизией командовал немец, фон Крит фамилие.

— Фамилия, — поправил Митька.

— Ну, фамилия, — поправился рассказчик. — Видали индюка, братва?

— Ну, ну?

— Точный натрет этот фон Крит. И вот перед боем стали к нему прибывать офицеры для связи с разных полков. И наш Лихарев приезжает. А он, Лихарев, после контузии немного заикался. Хорошо. Подходит он до фон Крита и докладывает: «Ваше пре-превосходительство, от * пя-пятого драгунского Каргопольского по-полка корнет Ли-лихарев». А фон Крит так это на него поглядел и говорит: «Что, не могли хорошего послать?» А Лихарев с лица сменился, чуток побледнел и отвечает: «Хорошего, видно, к хорошим, а меня уж к вам».

— Ха-ха-ха! Вот это поддел немца! — рассмеялся Харламов. — Ну ладно, братва, давайте, верно, спать ложиться, а то скоро будет светать.

Он скинул бурку и разложил ее подле костра. Бойцы стали располагаться на отдых.

Морозов застал Поткина и Ушакова сидящими у костра над котелком кипятку. Тут же на лопухе лежал кусок сахару и ржаной сухарь.

— Чаевничаете? — сказал начдив, слезая с лошади и подходя к ним.

— Садитесь с нами, Федор Максимович, — радушно предложил Поткин. — Чай поспел. Только заварки нет.

— Пейте сами, друзья, я не хочу, — отказался Морозов.

Он подошел к костру и присел на попону.

Ушаков, хорошо изучивший Морозова, сразу почувствовал, что тот чем-то сильно озабочен. Всегда живой и веселый, начдив сидел молча, глухо покряхтывая.

— Ну как? — спросил он, повертываясь к Поткину и пристально глядя на него.

Заметив в глазах начдива знакомое тревожное выражение, Поткин понял, о чем задан вопрос.

— За сегодняшний день в полку пятьдесят восемь раненых и семнадцать убитых, — сказал он, помолчав.

— Жаль, жаль людей, — с болью в сердце заговорил Морозов, — а тем более жаль, когда несешь потери напрасно... Сегодня ночью, друзья, мы уходим из-под Львова.

— Как? Почему? — в один голос вскрикнули Поткин и Ушаков.

— Таков приказ, — пояснил Морозов. — Товарищ Ворошилов ездил на прямой провод, говорил с Кременчугом, но приказ был подтвержден. Семен Михайлович Я$МШазал в ночь сняться с позиции. На участках дивизий Приказано оставить для прикрытия отхода по одному Ирвду. Вот я и думаю, Поткин, оставить тебя. Как твое ивдие?

— Мысль правильная, Федор Максимович.

— А как думает комиссар?

— Полк выполнит поставленную задачу, — твердо отрезал Ушаков.

— Я тоже такого мнения, — подтвердил Морозов, с трудом превозмогая желание крепко обнять сидевших перед ним боевых товарищей, которых, может быть, в последний раз он видел в эту минуту.

— Значит, сделаешь так, — продолжал он, обращаясь к Поткину, — немедленно занимай участок дивизии и втой здесь до последнего. Не пускай их ни шагу, по-куда не подойдут наша пехота и бригада Котовского.

— В помощь тебе даю батарею. А как подойдут — Сйашь участок и мотай на Буек. Ясно?

— Ясно, товарищ начдив, — сказал Поткин, поднимаясь и прикладывая руку к фуражке...

Посматривая по сторонам, Гобар в сопровождении ординарца ехал рысью по просеке.

Начинало светать. В небе разливался розоватый отблеск восхода. Воздух свежел. 1ад землей поднимался влажный туман.

— Вот здесь, — сказал Гобар ординарцу, выезжая на опушку леса и показывая на стоявшую отдельно большую сосну. — Скачи на фатарею и передай Калошке, чтоб живо провод давали.

Он слез с лошади, передал ее ординарцу и, схватившись за нижний сук дерева, быстро перебирая руками, полез к вершине сосны.

Вокруг было тихо. И в этой напряженной тишине особенно остро послышался приближающийся гул самолетов.

«Летят, — подумал Гобар. — Если они обнаружат наши колонны, то нам крепко достанется».

— Товарищ командир! — позвал снизу голос. — Аппарат привезли.

Гобар помог установить аппарат на наблюдательном пункте и, отпустив телефониста, стал смотреть на раскинувшуюся перед ним долину.

Рассвело. Прямо перед ним по обе стороны раскинулось пересеченное лощинами и перелесками поле, через которое, разделяя его на две равные части, бежало пропадавшее за склоном шоссе. Там, где на повороте шоссе ярко блестел золотой крест часовни, виднелись кривые линии окопов. Шагах в двухстах в глубину, по окраине села Вилька-Крулевское, тянулась вторая линия окопов противника. За селом темнела опушка соснового леса. Дальше, скрывая очертания львовских предместий, по всему горизонту дрожало золотистое марево. Солнце поднималось все выше. Рассеиваясь, таял туман. Только в глубоких лощинах, густо поросших кустами, где еще продолжали лежать длинные тени, туман стлался лило-ватым прозрачным дымком.

Засмотревшись, Гобар не сразу услышал треск сучьев внизу. Пыхтя и отдуваясь, Поткин лез на сосну.

Он остановился пониже Гобара и, переводя дух, спросил:

— Ну, что там видно?

— Вижу влево пехоту противника. Из леса выходит, — сказал Гобар.

Поткин посмотрел в бинокль. Вытягиваясь из леса голубоватой колонной, пехота спускалась в низину.

— Сильно, — помолчав, сказал Поткин. — Так вот, слушай сюда. Я сейчас возьму два эскадрона и ударю им во фланг. Ты не стреляй, пока они не подойдут к этим высотам, — он показал в сторону лесистых холмов против Вилька-Крулевского. — А как подойдут, крой их беглым огнем.

Получив приказ Поткина занять и оборонять высоты на правом фланге полкового участка, Ладыгин еще затемно подвел эскадрон и занял рубеж обороны. Теперь, проверив расположение и приказав Вихрову выслать на правый фланг двух бойцов с пулеметом для обороны глубокой лощины, он вместе с Ильвачевым лежал на командном пункте и смотрел в бинокль в сторону окопов противника. Там не было заметно никакого движения, и только в глубийе, у самого леса, виднелись сгорбленные фигурки перебегавших солдат. Можно было обстрелять их из пулеметов, но Ладыгин имел строжайший приказ беречь патроны и открывать огонь только с близких дистанций.

— Ну что там видно, Иван Ильич? — спросил Ильвачев.

—а пока ничего нет такого, — ответил Ладыгин, впуская бинокль.

Позади них послышались шаги. Ильвачев оглянулся и увидел Крутуху.

— Товарищ комэск, — обратился Крутуха, подходя подавая Ладыгину раскупоренную банку консервов, — Нате покушайте.

— Где взял? — радостно удивился Ладыгин.

— А это те, что-сь в Ростове еще получили, — сказал Крутуха.

— Так ведь когда еще говорил, что все съели?

— Я нарочно. Не хотел зря расходовать. Вы же сами наказывали приберечь на экстренный случай.

— Гм... Так вот ты какой! — Иван Ильич с таким любопытством посмотрел на Крутуху, словно видел его в первый раз. — Ну добре. А я, грешным делом, думал, что ты их сам съел.

— Разве можно, товарищ комэск?.. Там еще баночка осталась.

— Возьми ее себе. Крутуха ушел.

— Так мы и не решили, Ильвачев, кого будем направлять согласно приказу на командные курсы, — вдруг вспомнил Ладыгин.

— Вихров просит направить Лопатина, — сказал Ильвачев.

— Лопатина? — Ладыгин задумался. — А ведь это, пожалуй, самая удачная кандидатура. Как твое мнение?

— Поддерживаю во всех отношениях.

— Хорошо бы и Харламова послать, — проговорил Ладыгин. — Жаль, конечно, расставаться с такими бойцами, но дело важнее.

— Я говорил с ним. Не хочет. Говорит, кончим войну — поеду в станицу укреплять Советскую власть.

— Но что ж, и это правильно, — согласился Ладыгин.

Послышался гул самолетов. Они подняли головы.

Самолеты — их было три — стремительно шли на большой высоте в сторону Львова.

— Те самые, что давеча пролетали, разведчики, — сказал Ладыгин. — Ну теперь держись, Ильвачев...

Крикнув Харламова и Митьку Лопатина, Сачков поскакал вместе с ними к правому флангу полкового участка. Миновав большое болото, они углубились в лес и вскоре выехали на опушку. Отсюда к селу Вилька-Крулевскому вела крутая лощина.

— Здесь, ребята, с одним пулеметом целый батальон можно сдержать, — сказал Сачков. — В случае чего держитесь здесь до последнего.

Он повернул лошадь и, тронув шпорами, поехал обратно.

Харламов деловито установил ручной пулемет и прилег за него, проверяя прицел. Неожиданно впереди послышались звенящие звуки, и в той стороне, где над лесом виднелись башни замка, появились в небе шесть черных точек.

— Степан, — сказал Митька, — эвон гудят!

Харламов привстал над кустом. Самолеты шли низко, едва не цепляясь за вершины деревьев. Сделав боевой разворот, они с оглушительным ревом понеслись над участком полка.

— Смотри-ка, что делается! — прошептал Митька, увидев, как по всему полю взлетали вихри огня.

Харламов, стиснув зубы, молча наблюдал за воздушной атакой. Покружившись над эскадроном Ладыгина, самолеты пошли влево по фронту, в сторону Львова, где между горами белел дымок бронепоезда.

Поле стонало и содрогалось от взрывов. Из-за леса палили десятки вражеских батарей. Вокруг черными столбами взлетала земля.

Ладыгин лежал на холме и вглядывался в линию окопов. Там не было заметно движения, но дальше, у леса, низко нависая, ползло длинное облако пыли. За шумом стрельбы Ладыгин не срызу услышал, что чей-то голос несколько раз окликнул его. Ильвачев толкнул его в бок. Он оглянулся и увидел незнакомого красноармейца с черным от пыли и пота лицом. Открывая рот, боец что-то кричал.

— Громче. Не слышу! — крикнул Ладыгин. — Комполка ранили!.. Комиссар приказал вам на замену заступать!.. Идемте, я провожу!

— Ильвачев! — позвал Ладыгин. — Передай Вихро-ву:1 вступить в командование эскадроном. Стойте здесь, ни шагу назад.

Он вскочил и, пригнувшись, побежал мелким кустар— Куда, чумовой? Раненых подавишь! — вскрикнул сердитый девичий голос. — Ой, извиняюсь! — при виде Ладыгина, поправилась Дуська. — Я думала, кто Шромил — в тыл спасается.

Ладыгин оглянулся. В кустарнике лежали раненые. Подле них хлопотали Маринка и Сашенька.

— Что ж это вы, сестры, почти под самым огнем гожились? — спросил Иван Ильич. — Вы бы по-отошли.

— А нам так ловчей. Мы их тут принимаем, а потом по той балочке, — Дуська показала на заросшую кустами лощцину, — в тыл направляем. Там, в балочке, у нас стоят. ~~" Ну, смотрите, чтоб вас не убили.

— Ничего до самой смерти не будет, — храбро сказала Дуська. — Как там мой мужик, товарищ комэск?

— Живой! — уже на бегу крикнул Ладыгин.

Дуська поднялась во весь рост и, словно не слыша пуль, летевших мимо нее, по-хозяйски огляделась вокруг.

— Саша! — позвала она. — Вот еще один ползет. Видать, тяжело раненный. А ну, давай, детка, поможем ему.

— Сейчас, Дуся! — живо откликнулась Сашенька. — Повязку вот наложу.

Она ловко наложила повязку на руку раненого и, быстрым движением поправив съехавшую на затылок буденовку, подбежала к подруге.

— Где раненый? — спросила она.

— А вот лежит, — показала Дуська. — Только там снаряды рвутся... Тьфу, дура! — она отмахнулась от пули, свистнувшей у ее головы. — Ты не боишься?

— Ничего, привыкла. — Сашенька улыбнулась своей ясной улыбкой и вдруг, тихо ахнув, стала тяжело валиться на Дуську.

— Ты что, Саша?.. Ты что?.. Саша!.. Саша!.. — отгоняя страшную мысль, заговорила она, подхватывая Сашеньку на руки и видя, как мертвенная бледность разливается по ее нежному лицу.

Они вместе медленно опустились на землю. Сашенька вытянулась. На ее пухлых, совсем еще детских губах пузырилась кровавая пена.

— Ой!.. Ой!.. Ой!.. — отчаянно закричала Дуська. — Ой, убили! Ой, Сашу убили! — заламывая руки, заголосила она, то склоняясь над Сашенькой, то порываясь куда-то бежать.

К ним подбежала Маринка.

— Ты что, Дуська, кричишь? А ну, спокойно, спокойно, — деловито заговорила она. — Да не кричи же ты! Смотри, она дышит. Давай снимем с нее гимнастерку... Осторожно... Стой, я поддержу. Так. Теперь рубашку снимай... Ну вот, гляди — сквозное ранение. Давай йод, бинты... Поддерживай! Ну...

Маринка наложила повязку; ловко перебирая руками вокруг обнаженной груди и спины Сашеньки, начала бинтовать.

— Ничего, будет жива наша девочка. Только вот легкое, видно, задето, — озабоченно говорила она. — Смотри, сколько крови. Ну вот! Теперь клади ее на бок.

Сашенька очнулась. Морщась от боли, она молча смотрела на них.

— Ну ты, Дуся, посиди подле нее, а я пойду к раненым, — сказала Маринка.

Она поднялась и побежала на перевязочный пункт.

— Ах ты, моя родная! Ах ты, моя птичка золотая! — приговаривала Дуська, склонившись над Сашенькой. — Ну вот видишь, и лучше тебе. Сейчас мы тебя на линеечку и в госпиталь отправим. И все пройдет. Еще как плясать будешь! — утешала она, хлюпая носом и утирая кулачками бежавшие по лицу крупные слезы.

Сашенька пошевелила губами.

— Что, что ты говоришь? — не расслышала Дуська. Склонив голову набок, она придала ухом к самому рту Сашеньки и стала слушать, что она шепчет. Жалость, любопытство, озабоченность отражались на ее лице. Наконец она поднялась и, присев, внимательно посмотрела на Сашеньку.

— Позвать его?.. Да нет, миленькая, как его позовешь! Слышишь, какой бой идет?.. Уже три атаки отбили... А он на эскадрон заступил. Дело ответственное... А то, что ты говорила, будь спокойна, все как есть передам. Так и скажу: Саша, мол, наказывала не забывать и почаще писать...

Из лощины показались трубачи. Каждый в паре нес под мышкой пустые носилки.

— Эй, мальчики! — крикнула Дуська. — Давайте "одни носилки сюда!..

Трубачи подбежали и быстро развернули носилки. — Эх, сестричку нашу поранило! — с жалостью заговорил старый трубач, нагибаясь над Сашенькой. — Как же ты, Дуська, недоглядела?

— Давай под спину берись, — не отвечая, распорядилась Дуська. — Стой, неладно кладешь. Боком, боком ДАНай... Вот так. Ну, несите.

; г Громкие крики заставили ее оглянуться. Мелькая между кустами, по кочковатому полю бежали, пригнувшись, легионеры. Ей показалось, что они были тут, совсем рядом, в нескольких Шагах от нее.

«Раненые пропадут!» — с тревогой подумала Дуська.

— Несите скорей! — крикнула она трубачам. Потом, отбежав в сторону, она схватила брошенную кем-то винтовку и понеслась навстречу солдатам, которые, кркча что-то, прыгали Уерез кусты. Там, на линии старых окопов, оставшихся еще от германской войны, уже началась рукопашная схватка.

Она увидела, как Ильвачев, схватив винтовку за ствол, сыпал сильные удары вокруг. Тут же стреляли, кололи и рубились бойцы.

Дуська на бегу заложила обойму.

— Стой! Куда? — набежав сбоку, крикнул Сачков. — А ну марш отсюда! Слышишь, кому говорю? — весь дрожа, он замахнулся прикладом.

— Нашел время жалеть! — зло крикнула Дуська, но отрывая глаз от подбегавшего к Ильвачеву солдата с тупым, потным и красным лицом.

Она прицелилась и выстрелила.

— Квит! — воскликнула Дуська.

Солдат, ловчившийся свалить Ильвачева штыком, упал, выронив винтовку из рук.

Справа ударил резерв под командой Вихрова. Легионеры побежали назад.

Из-за леса вновь послышались глухие удары тяжелых орудий.

Перейдя через лощину, Ладыгин поднялся на наблюдательный пункт.

— Ну как у тебя? — встретил его Ушаков.

— Держимся, товарищ комиссар, — сказал Ладыгин, тяжело и часто дыша. — Я там оставил Вихрова... Товарищ комиссар, я получил сообщение... Это что, верно? Ранили? — Он с немым вопросом в своих мягких глазах ъ смотрел на Ушакова.

— Да, — глухо сказал Ушаков. — Бомбой с аэроплана. Принимай командование полком, товарищ Ладыгин. — Он поднял голову, насторожился. — Гляди, что делает! Ах он, мерзавец!.. Ну, погоди!

— А что там, товарищ комиссар? — встревоженно спросил Иван Ильич.

— Карпенко бежит! Весь третий эскадрон снялся с позиции, — нахмурившись, сказал Ушаков. — Ты вот что, Ладыгин: сиди здесь, командуй, а я проскочу, остановлю их. И пошли туда Дерпу. Пусть заступает на эскадрон. Как твое мнение?

Он сбежал в лощину, позвал ординарца и, вскочив на лошадь, умчался.

Гобар скомандовал своей батарее «огонь», когда пехота противника, выйдя из леса, двинулась в обход эскадрона Ладыгина. Это было много дальше того места, на которое показывал ему Поткин. Но, правильно оценив обстановку, он открыл беглый огонь. Гобар опасался, что Ладыгин не выдержит флангового удара, так как у него, видимо, большие потери, и противник овладеет высотами.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   37   38   39   40   41   42   43   44   45


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница