Александр Петрович Листовский



страница36/45
Дата22.02.2016
Размер8.92 Mb.
1   ...   32   33   34   35   36   37   38   39   ...   45

Двери с грохотом рухнули. Обгоняя друг друга, бойцы рассыпались по коридорам тюрьмы.

Митька Лопатин, захваченный общим порывом, метался от камеры к камере, сбивал замки и, надрывая голос, кричал:

— Выходи, товарищи! Выходи на свободу!

Из камер появлялись люди в лохмотьях.

— Товарищи, милые! Ох, братцы дорогие, не думали живыми уйти! — говорили они, кто обнимая бойцов, кто не имея сил подняться и выползая в коридор. На их опухших лицах голодным блеском светились глаза...

Харламов бежал по верхнему коридору. За поворотом слышался стук. Двое бойцов — высокий и низенький — били прикладами в железную дверь, преграждавшую ход в другую половину коридора.

— Вы что, ребята? — спросил Харламов.

— Горит там, а ее никак не откроешь, — сказал высокий боец, показывая винтовкой на дверь.

— И люди кричали, — подхватил низенький. Только теперь Харламов заметил, что из-под двери тянулись тонкие струйки едкого дыма.

— Пусти! — Он размахнулся, всаДил лом в засов и сильно рванул его на себя. Петля не поддавалась. Тогда он навалился всем телом на лом. Лицо его от напряжения стало багровым, на лбу проступили мелкие капельки пота. Наконец под его руками что-то мягко подалось. Харламов взглянул на засов и зло выругался — он погнул лом. Высокий боец с почтительным удивлением взглянул, на него.

— Ну и силища же, черт! — пробормотал он вполголоса.

За дверью послышался стон.

— А ну, братко, позволь! — сказал позади Харламова Дерпа. Он схватил лом и со страшной силой рванул его вниз. Треснув, засов разломился. Дерпа вместе с дверью влетел в камеру. Падая, он заметил лежавших у стены людей в кандалах...

На большом тюремном дворе шумела толпа освобожденных из плена. Конармейцы оделяли хлебом товарищей. Сизые волны табачного дыма плыли над головами бойцов.

— Ведут! Ведут! — послышались голоса.

В глубине двора толпа расступилась, освобождая кому-то дорогу. В наступившей тишине слышались тяжелая поступь и звенящие звуки оков. К воротам медленно подвигалась группа людей.

Двое бойцов вели под руки изможденного, заросшего человека в ножных кандалах. Посреди двора он остановился и поднял над головой иссохшую руку.

— Товарищи... дорогие... — чуть слышно прерывистым от слабости и волнения голосом заговорил человек. — Мы верили, что вы придете... и ждали вас... Великое вам спасибо! — Его голос окреп, глаза заблестели. Он простер руку вперед и продолжал: — Идите так же смело к победе! Беспощадно добивайте наемников капитала!.. Они хотят повернуть историю вспять, но этого не будет! Не будет! Мы, большевики, отвоевали Россию у богатых для бедных, у эксплуататоров для трудящихся и никогда никому не отдадим завоеванного кровью лучших сынов трудового народа... — Человек замолчал и, прикрыв глаза, тяжело опустился на руки бойцов.

— Второй эскадрон, выходи! — крикнул Ладыгин, вбегая во двор.

Бойцы шумной ватагой повалили на улицу.

— Вихров, ко мне! Бери взвод, оцепи этот квартал, — быстро распоряжался Ладыгин. — А я с остальными зайду с той стороны. Тут, говорят, штабные попрятались...

Снимая на ходу винтовки, конармейцы побежали по улице.

Кузьмич с замешкавшейся во дворе небольшой груп-бой бойцов, среди которых оказался и Харламов, пустился догонять эскадрон.

Он впереди всех кинулся напрямик. Из-за угла дома прямо на него набежал маленький человек в котелке.

— Проше пана товарища, — бойко заговорил человек, принимая Кузьмича за начальника. — Проше пана — здесь дефензива. — Он показывал рукой на открытые окна большого дома, откуда доносились пьяные голоса, топот и пронзительные звуки окарино *.

* Окарино — губная гармонь.

— Дефензива? — Кузьмич недоуменно посмотрел на него. — А что это — дефензива?

— Жандармы, проше пана товарища. Жандармы, проше пана, суть наиперши злодеи.

— А... Понятно. — Кузьмич понимающе кивнул головой. — Ребята, здесь жандармы! — крикнул он подбежавшим бойцам. — За мной!

Он взбежал на крыльцо, у самых дверей пропустил всех вперед и, угрожающе шевеля усами, вошел в дом последним.

В первой комнате лежало вповалку несколько человек в голубых мундирах.

— Мертвые, что ль? — недоумевая, сказал Харламов.

— Пьяные они! — закричал Кузьмич, нагибаясь и нюхая воздух. — Факт! Ишь, дух какой!

Харламов осторожно приоткрыл дверь в соседнюю комнату. За уставленным бутылками столом сидел тучный жандармский вахмистр. Двое жандармов, грохоча коваными сапогами, тупо плясали польку. Третий, сидя у окна и покачиваясь, играл на окарино.

— Руки вверх! — крикнул Кузьмич, выхватывая шашку из ножен. — Бери их, братва!

Вахмистр, упираясь широко расставленными руками и пошатываясь, поднялся из-за стола.

— Кто ты ест? — захрипел он. — Кто ты ест, лайдак? Пся твоя мать!

— А ну стреляй в него! Бей! — закричал Кузьмич, ловчась из-за широкой спины Харламова достать жандарма острием шашки.

— Буду я на такого гада патрон портить, — спокойно сказал Харламов.

Он схватил тяжелую дубовую скамью и, размахнувшись, со страшной силой опустил ее на голову жандарма. Вахмистр на секунду застыл, потом покачнулся и, обрушив стол с бутылками и закуской, рухнул под ноги бойцам.

За окнами послышался глухой взрыв.

Харламов, Кузьмич и Аниська выбежали, на улицу. Мимоних, пригнувшись в седлах, скакали казаки.

— Эй, эй, Кристопчук! — крикнул Харламов, приметив среди всадников знакомого старшину. — Что это? — спросил он, показывая на медленно поднимавшееся облако бурого дыма.

— Склады взрывают, — сказал старшина, придерживая лошадь и искоса поглядывая вслед эскадрону. — А ты чего тут?

— Жандармов ликвидировали... Наш эскадрон не видал?

— Не поймешь. Все вместе смешались. Паны-то всё побросали, зараз тикают. Пленных тыщу побрали, пулеметов одних сколько... Товарищ Ворошилов было их главнокомандующего застрелил. Без шапки, гадюка, ушел, на машине... Вы, ребята, собирайтесь, начдив приказал выступать. Как бы вам не остаться...

Старшина дружески кивнул Харламову и, пригнувшись в казачьем седле, припустил за эскадроном.

— Гляди, кто едет, — показал Кузьмич.

Ловко сидя на крупной гнедой лошади, из глубины улицы ехал рысью Назаров.

— Конь-то будто не его, — сказал Харламов. — Ну да, этот чуток повыше и справней.

— Ребята, где командир эскадрона? — спросил Назаров, подъезжая.

— Сами ищем, — сказал Харламов. — Где коня взял?

— Какого-сь ихнего полковника спешил, а может, генерала. Не поймешь — худой да тонкий. Наши-то генералы потучней были, — он пошевелил пальцами, — поосанистей.

— А ведь добрый конь. Английской крови. Резвен, видать. Да, — говорил Харламов, с видом знатока оглядывая нетерпеливо переступавшую лошадь. — Не конь, а машина! Ну, нехай нам послужит, не все ему под белыми ходить. Поездишь теперь.

Назаров отрицательно качнул головой.

— Нет! Это я командиру эскадрона, — сказал он с какой-то особенной ласковостью в голосе. — Пусть ездит на здоровье. Не все ему о бойцах заботу иметь. Зараз и мы о нем позаботились.

6

Прорыв и глубокий рейд по тылам сломали и потрясли весь вражеский фронт. 3-я армия противника, занимавшая Киев, опасаясь окружения, начала быстрый отход. Бросая обозы, пушки и склады с боевыми припасами, разбитые дивизии устремились на запад. 2-я армия, испытавшая в районе Житомира и Бердичева мощный удар со стороны Конной армии, целиком вышла из строя. По разбитым дорогам день и ночь тянулись обозы. Конная армия шла на плечах у противника.



Вместе с Конной армией двинулись армии Юго-западного фронта, тронулся Западный фронт. На всем огромном пространстве от Западной Двины и до Припяти Красная Армия перешла в наступление...

— Что же делать, господа? Все охвачено паникой. Города сдаются отдельным полкам и эскадронам! Наша пехота бежит, бросая оружие, при первой же атаке красных кавалерийских частей, — говорил маршал Пилсуд-ский собравшимся у него генералам. — Государство шатается. Внутри его царят страх, безнадежность, брожение, — продолжал он, теребя свисавшие по углам рта седые усы. — И все это сделала Конная армия, которую, кажется, уже ничто не может остановить...

Почти без отдыха, в тяжелых тучах горячей клубящейся пыли шла Конная армия и нещадно била врага. По всему фронту победа была полной. Но это было отнюдь не триумфальное шествие. Полки шли полосой тяжелых и кровопролитных боев. И только на редких привалах конармейцы могли немного передохнуть и размять затекшие ноги.

Во дворе первого взвода вокруг дымившихся котелков кучками сидели бойцы.

— Ребята, кому надо добавки! Подходи, еще много осталось! — говорил Харламов, помешивая в чугунном котле суповой ложкой.

— Товарищ командир, — сказал он, увидев вошедшего Вихрова, — садитесь с нами пить какава.

— Где достали? — удивился Вихров. Харламов лукаво подмигнул.

— В отделе снабжения... Как, значит, раньше нас Деникин снабжал, а зараз, стало, быть, препоручил это дело панам... Смотрите! — Он показал на тачанку. — Целый ящик достали.

— Ну что ж, я с удовольствием, — согласился Вихров. — А налить во что есть?

— А мы с вами с одного котелка.

Вихров огляделся, выбирая место, куда бы присесть. В стороне, у сваленных в кучу бревен, расположился Миша Казачок. Рядом с ним с красным и потным лицом развалился Кузьмич. Лежа на боку, он лениво шевелил ложкой в большом железном бачке. Против него, поджав ноги, сидел Климов. Он тяжело отдувался, со степенным видом зачерпывая ложкой какао.

Вихров присел на примятую траву рядом с лекпомом.

Закончив раздачу добавки, Харламов подошел к Вих-рову с наполненным до краев котелком.

Во двор вошел Леонов. В руках у него была пачка газет.

— А ну, товарищи, налетай! — весело сказал он, обращаясь к бойцам.

Газеты мигом были разобраны.

На дворе стало тихо. Кузьмич поспешно выскреб бачок, надел очки и, как все остальные, погрузился в газету.

В передовице говорилось о том, что английские рабочие организовали «Советы действия», оказывающие сопротивление всяческим попыткам вооруженного вмешательства Англии в борьбу между Советской Россией и буржуазной Шлыпей. Жирным шрифтом подчеркивалось, что на территории Польши создан Временный революционный комитет, обратившийся к населению с призывом свергнуть правительство Пилсудского и заключить мир с Россией. Говорилось о том, что в связи с победоносным наступлением Красной Армии по Европе прокатилась волна революционных восстаний.

Покончив с передовицей, Вихров прочел сообщение о том, что вернувшийся из госпиталя Дундич в первом же бою вновь покрыл себя славой, и, прочтя это, с удовольствием подумал, что теперь сможет увидеть человека, о котором был столько наслышан. Потом он перевернул лист, собираясь почитать письма бойцов, обычно помещаемые в газете «Красный кавалерист», но тут послышался быстрый конский топот. Вихров поднял голову. Над забором показалось встревоженное лицо молодого бойца, обрамленное суконным расстегнутым шлемом.

— Товарища Дундича везут! — крикнул боец.

— Как везут? Почему? — спросил Вихров с недоверчивым изумлением.

— Убили его!

Бойцы гурьбой повалили на улицу. Там вокруг подводы уже толпился народ.

Дундич в черной кожаной куртке и заправленных в сапоги красных бриджах лежал на спине. Казалось, он спит, если бы не сложенные на груди совершенно бескровные белые руки и не темная щетина, успевшая отрасти на его всегда тщательно выбритом прекрасном лице. Падавшие из-под серой кубанки пышные завитки темных волос, как обычно, лежали на его лбу, высоком и чистом.

— Отвоевался наш командир. Успокоился, — тихо сказал чей-то голос.

Поткин и Ушаков подошли к подводе как раз в ту минуту, когда сопровождавший тело Дундича командир, высокий, совсем еще молодой человек, в кубанке и бурке, отвечая на вопросы бойцов, говорил:

—... Только успели с коней слезть, смотрим, изо ржи пехотные цепи. Потом узнали: это белополяки пробивались на Луцк. Их под Коростенем расколотили. Да. Прут напролом. Ну тут Дундич на коня вскочил. «За мной!» — и врубился в самую гущу. Свалил несколько человек, а остальные окружили его. Тут товарищ Ворошилов бросился ему на помощь с эскадроном Реввоенсовета. Ударили. Погнали панов. Вдруг слышим: «Дундич убит!» А уже смеркается.

— Как же его убили? — спросил Ушаков.

— В спину. Он как раз через пехотные цепи прорвался, стал назад поворачивать, а тут какой-то офицер срезал его из пулемета. Солдаты-то поголовно сдава лись... Шпитальный, коновод Ворошилова, пробился к нему и взял на седло...

— Да, такого человека потеряли... Товарищ Ворошилов звал его львом с сердцем милого ребенка, — сказал Поткин, сокрушенно покачав головой. Он снял фуражку, нагнулся и поцеловал Дундича в лоб.

Лесной дорогой тянулся обоз. Мокрые от пота лошади, помахивая хвостами, шли ходким шагом.

По обочине скакали Гуро и Сидоркин. Поравнявшись с передней подводой, Гуро придержал лошадь и крикнул ездовому:

— Погоняй прямо! Будет деревня, спросишь, как проехать в Полонное. Ждите там. Я скоро приеду.

Он снова пустился в галоп. Сидоркин, сдерживая рвавшую повод горячую вороную кобылу, поскакал вслед за ним.

Они свернули по просеке и, выехав на опушку, поднялись на пригорок. Влево, в низине, среди густой зелени краснела черепичная крыша.

— Вот отсюда и начнем, — сказал Гуро. Спустившись с пригорка, они выбрались на полевую дорогу и вскоре подъехали к хутору.

Сидоркин слез с лошади и открыл ворота. По большому двору ходили гуси и утки. В тени у колодца лежала свинья. Несколько поросят, тыча мордочками, копошились подле нее.

Гуро хозяйским глазом оглядел двор и постройки.

— Вполне подходяще люди живут, — с довольным видом проговорил он, снимая из-за спины и перекидывая через плечо карабин. — А ну, пошли в хату!

Привязав лошадей, они поднялись на крыльцо и вошли в широкие сени. Тяжелые двери вели в две половины.

Сидоркин нажал щеколду.

— Сюда, товарищ квартирмист? Гуро отрицательно качнул головой.

— Нет, здесь сначала посмотрим, — сказал он, открывая противоположную дверь.

В светлой горнице за ткацким станком сидела смуглая девушка.

— Здравствуй, красавица, — ласково поздоровался Гуро, внимательно посматривая на стоящие вдоль стен сундуки. — Ты, что ли, хозяйка?

— Ни. Тату... — высоким голосом ответила девушка.

— А где твой тату?

— А в хате.

— Ну, ну...

Гуро прошел через сени и, толкнув дверь, ступил в другую половину. Сидоркин вошел вслед за ним.

В хате стоял приятный запах свежеиспеченного хлеба. Косые лучи солнца, пробиваясь сквозь маленькие окна, светлыми пятнами играли на чистом полу. На кровати за кисейной занавеской, укрывшись рядном, кто-то лежал. Гуро, сильно стукнув, положил карабин на лавку подле стола.

— Галька, це ты? — спросил заспанный женский голос.

— Вставайте, хозяева, гостей принимайте! — бодро и весело сказал Гуро.

Послышалось бормотанье, шепот, и из-за занавески мелкими шажками вышла худая старушка. Гуро, взяв под козырек, поклонился.

— Здорови булы, бабуся! — поздоровался он.

— Здравствуй, здравствуй, коханый, — быстро заговорила старуха. — Я и то чую, ходыт хтось по хати, думала, це наша Галька.

— Дочка, что ль? — поинтересовался Сидоркин.

— Внучка. Внучка наша, сынок.

— Ты, бабуся, кислого молочка нам не достанешь? — спросил Гуро.

— Шо ты, коханый! И-и! Хиба ж дадут ему скиснуть? Тут за утро войсков проходило!..

— Может быть, сметаны найдешь?.. Ты не беспокойся, бабуся, мы деньгами заплатим.

Старуха развела сухими тонкими ручками.

— Ну, шоб пораньше трошки, — с огорчением в голосе проговорила она. — Була ведь сметана! Конные тут заизжали — дохтурь в очках и ще якийсь с трубой. Зьилы сметану. Цилый глечик! От исты горазд цей дохтурь! А чай пье, як за уши лье, — наливать не успеешь!

— И не заплатили, поди? — спросил Гуро.

— Зачем? Ни! Гроши отдали... Так я пиду пошукаю, в погреби молоко свежиньке есть.

— Ну, ну, принеси.

Старуха быстро засеменила к дверям.

Гуро сделал знак Сидоркину. Тот с равнодушным видом вскинул винтовку за спину и пошел за старухой.

В хате дрогнули стекла. Гуро подошел к окну и, сильно толкнув, открыл забухшую раму. Вдали раскатывался пушечный грохот.

За спиной Гуро послышались шаги. Он оглянулся. Пожилой мужик в свитке с любопытством в выгоревших карих глазах смотрел на него.

— Здорово живете, хозяин! — сказал Гуро.

— Слава богу, — равнодушно ответил хозяин. — В гости заехалы?

— Ага. На минутку.

Мужик продолжал пытливо смотреть на Гуро. — Вы, бачу, з тех будете, шо ранком ще приезжалы? — спросил он, переводя взгляд с шашки на шпоры Гуро.

— Буденновцы мы! Слышал таких?

Мужик утвердительно кивнул головой.

— Як же! Це добри хлопци!

Вдали вновь послышалась канонада.

— Пид Почаевым монастырем наши бьются, — ска-вал мужик, посмотрев в сторону леса. — Видать, погнали гадючих панов... щоб...

.н не договорил. Фуражка слетела с его головы от сильного удара в висок. Мужик, испуганно ахнув, шарахнулся к дверям.

Гуро схватил карабин.

— А ну стой! — крикнул он, бросаясь вперед.

— Товарищу, що ты? Побийся бога! — свистящим шепотом заговорил мужик, пятясь к дверям.

Гуро щелкнул затвором.

— А ну, давай б люке!

Глядя на бандита широко раскрытыми от ужаса глазами, мужик подошел.

— Деньги живо гони! Иначе дух вон, понятно? Ну! — раздувая ноздри, крикнул Гуро.

В сенях кто-то затопал. Гуро порывисто повернулся к дверям.

Сидоркин, ухмыляясь, смотрел на него.

— Где бабка? — спросил Гуро.

— В погребе запер.

— Хорошо. Поди пока. Я тут разговор еще не закончил.

Сидоркин скрылся в сенях. С минуту послушав, что делалось в хате, он прошел к противоположной двери и заглянул в горницу.

Девушка продолжала ткать за станком. Сидоркин постоял у порога, затем решительно направился к ней.

— Так вас, барышня, Галькой зовут? — спросил он, присев рядом с девушкой.

— Галькой, — отодвигаясь по лавке и опуская глаза, тихо сказала она.

— Ишь, какая ты крепкая! — прошептал Сидоркин, сжимая ее колено вдруг задрожавшей рукой.

— Шо вы?.. Пустить!.. Я тату поклычу! — пытаясь освободиться, заговорила она.

Сидоркин молча достал из кармана револьвер.

— Пушку видала? — спросил он с угрожающим видом. — Только шумни — на месте угроблю...

... Солнце перевалило за полдень. Тяжкий зной стоял над пересохшей, землей. Ветер кружил по дорогам горячую пыль. Над степью дрожало мглистое марево; в нем, как мираж, тянулись бесконечные колонны обозов.

Гуро и Сидоркин поднялись на курган.

— Смотрите, товарищ квартирмист, как занялось, — сказал Сидоркин, повертываясь в седле и показывая в сторону хутора.

Гуро оглянулся. Там, где за изгородью виднелись золотистые шапки подсолнухов, поднималось густое облако дыма...

7

В боях под Дубно и в Хорупанских лесах, в жестоких сабельных рубках под Бродами и на подступах к Львову полки Конной армии потеряли треть боевого состава, но оставшиеся все так же оодро шли вперед.



В неотступном преследовании неприятеля прошел весь июль. 13 августа Конная армия с боем переправилась через Стырь и вышла на львовский плацдарм.

Около трех часов пополудни этого дня 11-я дивизия выходила на шоссе Броды — Львов, пролегавшее в сплошном сосновом лесу.

Начдив Морозов и Бахтуров стояли на пригорке подле дороги и поджидали подхода первой бригады. У подножья холма ординарец начдива Абрам, детина — косая сажень в плечах, проваживал лошадей.

В лесу было тихо. Только со стороны Львова изредка доносились глухие удары пушечных выстрелов.

Лошади пофыркивали, чутко прислушивались и били хвостами по подтянутым бокам, отгоняяя надоедливых мух.

В глубине леса закуковала кукушка. Морозов послушала недовольно поморщился.

— Ишь ты, как мало! — сказал он вполголоса.

Улыбка тронула твердые губы Бахтурова.

— Да ты, никак, загадал, Федор Максимыч? — спросил" он, улыбаясь.

Морозов смущенно потеребил короткие усики.

— Ну что ты! — Он помолчал и тихо добавил: — Мальчишкой, верно, загадывал...

По дороге ехали рысью два всадника. В переднем, молодом, как-то особенно аккуратно подтянутом, Морозов узнал Литунова — начальника 4-й кавалерийской дивизии. Их связывала крепкая дружба еще с партизанского отряда Буденного, и теперь он смотрел на товарища с доброжелательным выражением на сильно похудевшем загорелом лице.

— Здравия желаем, товарищ Морозов! — бодро поздоровался Литунов, останавливая лошадь и подавая руку Морозову. — Здравствуй, товарищ Бахтуров! Вы чего тут, товарищи?

— Дивизию ждем. А ты откуда?

— У начальства был. Чай с сахаром пил. Малость попало. Трибуналом грозились, — отвечал Литунов, показывая в улыбке ровные белые зубы.

— За что?

— За Маслака, за черта. Опять напроказил.

— А он, Маслак, добром не кончит — сказал Бахту-ров, не зная еще, что слова его будут пророческими.

— Я тоже так думаю, — согласился Литунов. — Ну ладно, друзья. Прощайте. Спешу!.. — Литунов пустил лошадь вскачь по мягкой обочине.

— Гляди, — сказал Морозов, — первая бригада подходит.

У поворота дороги замелькал красный значок. Послышалась песня. Звонкий тенорок запевалы, тщательно выговаривая каждое слово, звенел над рядами:

Поехал казак на чужбину далеку


На верном коне на своем боевом...
Он свою родину навеки покинул,
Ему не вернуться в отеческий дом, —

подхватил головной эскадрон последние слова, и песня с присвистом покатилась по лесу.

Колонна приближалась. Впереди ехал комбриг Колпаков — широколицый человек со светлыми щетинистыми усами. Увидев Морозова, он подъехал к нему.

— Значит, так, — сказал Морозов, постукивая плетью по голенищу. — Первой бригаде в резерв. Встанешь в Ксенж-Вельки на дневку.

Колпаков не без удовольствия поднял руку к фуражке.

— Хорошо. А то кони подбились, Федор Максимыч. Мне остаться?

— Не надо. Веди бригаду. Полки я посмотрю... А песни, между прочим, отставить.

Колпаков махнул песенникам и размашистой рысью пустился в голову колонны.

Мимо начдива потянулась первая бригада. Под Бродами она понесла сильный урон, и эскадроны недосчитывали многих бойцов. Морозов, знавший в лицо почти всех ветеранов, хмуря брови, поглядывал на суровые запыленные лица, мысленно отмечал потери...

Замыкая бригаду, шла батарея. Ее вел Гобар. Он ехал по обочине дороги и что-то говорил Калошке, указывая на коренной вынос второго орудия.

— Гобар! — позвал Морозов. — Езжай сюда!

Гобар подъехал к начдиву и слез с лошади.

— Как у тебя со снарядами? — спросил Морозов, пытливо глядя на него.

— Половина боекомплекта, товарищ начдив. Одним словом, неважно.

— Смотри, береги! — Морозов кивнул в сторону Львова, откуда доносились басистые звуки тяжелых орудий. — Слышишь, с чем драться придется?.. Ну ладно, езжай... Постой, а это что у тебя? — Морозов недоуменно смотрел на сапоги командира с огромными трехгранными шпорами.

Чувствуя на себе насмешливый взгляд, Гобар смущенно пожал плечами.

— Я свои поломал, товарищ начдив, а эти ребята под Радзвиллами в замке с рыцаря сняли.

— Вот как! — сказал Бахтуров, усмехнувшись. — Шпоры знаменитые. В Палестине, наверно, бывали.

Гобар, улыбаясь, взглянул на Бахтурова.

— Что же делать, товарищ комиссар! Других ведь нет.

— Ну, ну, носи, — сказал Морозов. — Только смотри коня не покалечь.

— Разрешите ехать, товарищ начдив?

— Езжай.

Гобар занес ногу, стараясь не зацепить колючей щиорой круп лошади, и, опустившись в седло, поскакал к батарее.

— Толковый командир, — глядя ему вслед, проговорил Бахтуров.

— Командир хороший, — подтвердил Морозов уверенно. — Правду сказать, Павел Васильевич, когда стали прибывать к нам эти красные офицеры, я на них не очень надеялся. А вышло обратно. Гляди, как дело поставили. Толковый народ!




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   32   33   34   35   36   37   38   39   ...   45


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница