Александр Петрович Листовский



страница32/45
Дата22.02.2016
Размер8.92 Mb.
1   ...   28   29   30   31   32   33   34   35   ...   45

— Езжайте.

Харламов отъехал, дождался своего места в рядах и пристроился к Митьке Лопатину.

— Грозен Степан? — поинтересовался Лопатин.

— Так по делу, — отвечал Харламов, прислушиваясь к оживленному разговору в заднем ряду.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

Конная армия подходила к линии фронта. По вечерам в теплой голубеющей дали мелькали короткие отблески пушечных выстрелов. Все чаще попадались навстречу транспорты раненых.



Положение на фронте было очень тяжелым. Противник рвался к областям, богатым хлебом, углем и железной рудой.

12-я и 14-я красные армии, оказывая упорное сопротивление интервентам, отходили все дальше в глубь Украины. В начале мая красные части оставили Киев.

Захватив Киев, противник неожиданно прекратил наступление и крепко сел в окопы, видимо приготовившись к длительной обороне...

Дорога шла степью. Солнце палило. Пыль, клубясь, поднималась из-под копыт лошадей и оседала на лицах бойцов.

Харламов приподнялся на стременах и оглянулся назад. Там до самого горизонта бесконечной колонной шла конница.

— Харламов, а ты слыхал, что в пехоте раненые говорят? — спросил молодой боец Гришин.

— Ну?

— Кони, говорят, у них в одну масть, каждому солдату бинокль, а пулеметов!.. Через каждую сажень стоят. А сами-то окопались за проволокой, и нипочем их оттуда



. не выбить.

— Ну да! Что у нас, артиллерии нет? Генерал Толкушкин тоже за проволокой сидел, а ведь побили его.

— А как наш командир? — спросил Гришин.

— Ладыгин-то? Первейший командир. Этот, брат, не Карпенко. Наобум не полезет. У него, стало быть, человека зря не убьют... Да вот под Ростовом Карпенко-то на пулеметы в атаку пошел. А наш расплановал — кому с фланга, кому в тыл ударить. Раз, два — и готово! Батарею взяли и ни одного бойца не потеряли. А Карпенко что? Мелко плавает. Штаны коротки. Так, видимость од-на 1_ усы, бурка да глотка здоровая.

— Наш-то взводный очень молодой, — заметил Гришин, посмотрев на ехавшего впереди Вихрова.

— Ну и что же, все были молодые. Да и он зря не бросается. Соображение имеет. А это первое дело.

— Митька, гляди, кто едет, — сказал Харламов, повертываясь в седле и показывая рукой в поле, где стороной от дороги ехали Маринка и Сашенька. — Вы, стадо быть, с Маринкой земляки? — спросил он, пристально посмотрев на товарища.

— Ага.


— Ты вроде муж при ней? Митька помолчал и сказал:

— У нас с ней полная солидарность. Вот войну кончим — поженимся.

— Та-ак... А Саша как же? Ты, помнишь, все говорил, что она тебе своей косой за сердце зацепила.

Митька вздохнул.

— Ну, что Саша! Саша — барышня образованная. А я что? Эх, кабы скорей выучиться!.. Книжки вот теперь читаю. — Митька вытащил из кармана и показал Харламову тонкую книжечку.

— Но? — удивился Харламов. — А я не видал у тебя. Кто дал?

— Она и дала. «Прочти, — говорит, — а потом при случае мне расскажешь». Очень интересная книжечка. «Гарибальди» называется.

— Видал, как она Мише Казачку кисет-то расшила? — спросил Харламов.

— Видал... Покурим, Степа?

— Давай.


В задних рядах эскадрона, где ехали Кузьмич и Климов, тоже шли разговоры.

Да. Спасибо товарищу Ильвачеву. Выучил меня грамоте на старости лет, — говорил Климов. — А то ведь только ноты и знал да фамилию расписаться. Был, как говорится, дурак дураком и уши холодные. Срамота, одним словом. Теперь хоть человеком стал.

— Факт! — пыхнув трубочкой, согласился Кузьмич. Он с покровительственным видом взглянул на приятеля. — Куда способнее образованному человеку. Вот, скажем, я, Василий Прокопыч, не поступи на действительной по медицинской части, ну и был бы пень пнем. А теперь все науки прошел и с каждым доктором свободно могу себя чувствовать, а перзд другим, факт, и превосходнее себя окажу.

— Хорошая ваша наука, Федор Кузьмич, — сказал трубач.

— Медицинская наука всем наукам наука. Одним словом, тенденция, — веско заметил лекпом.

— Конечно дело, — поспешил согласиться Климов. — Ребры человеку вынать или там чего другое — это ведь не раз плюнуть.

— Вот я и говорю, с точки зрения.

— Да...


— Василий Прокопыч, глядите, что это там за город виднеется? — показал лекпом.

Вдали под пологим склоном поля сияли в солнечном мареве золотистые купола колоколен.

— А пес его знает... Стойте-ка, я сейчае у Вихрова снытаю.

Трубач выехал из строя, съездил в голову колонны и вскоре возвратился обратно.

— Узнали? — поинтересовался лекпом.

— Узнал, Федор Кузьмич. Умань это. Вихров говорит, здесь нам дневка.

— Умань? А-а... — Кузьмич покачал головой. — Значит, приехали. Факт!

Вдали послышался звук орудийного выетрела. Кузьмич встревоженно взглянул на приятеля.

— Слышите, Василий Прокопыч? — спросил он с опаской.

— Тяжелая бьет. Видать, фронт близко, — спокойно ответил трубач.

В передних рядах запели песню. Митька Лопатин прислушался и подхватил:

... Заплакала моя Марусенька


Сбои дивны очи...

Ехавший по левую руку от него старый боец Барабаш е досадой сказал:

— Ну чего ты ревешь, Митька? Какой черт тебя душит? Смотри, как твоя кобыла ушами вертит. Не нравится ей:

_ А что? — Митька, улыбаясь, посмотрел на него. — Моя кобыла понимает. Привыкла к шибко хорошему голосу. Знаешь, кто на ней ездил раньше? Кривонос. Наш, донбассовский. Вот голос был! Соловей.

Голова колонны втянулась в пригороды и остановилась. Было видно, как передние всадники начали спешиваться и разводить лошадей по дворам.

Петька привязал своего мышастого конька во дворе под поветью, набрал сенной трухи, лежавшей на жердях, и кинул ее в телегу под морду конька.

Мышастый конек зло прижал уши и опустил презрительно вздрагивающую нижнюю губу, поросшую жесткими волосками, вкладывая в это движение все свое неуважение к незадачливому хозяину.

— Лопай! — сказал Петька.

Конек фыркнул и отшвырнул мордой сено.

— Ну, значит, сыт, коли не хочешь, — заключил Петька. Он оглядел большой двор, с довольным видом приметил колодец и направился в хату.

Ни в черной комнате, ни в горнице никого не оказалось. Вдруг Петька вздрогнул от неожиданности. За дверью среди других вещей висели синие галифе. У него захватило дыхание. Не в силах превозмочь искушения, он потрогал брюки. «Эх, ну и сукнецо! Кавалерийские! Да... Было это у Махно, то раз, два — и точка!» Но новое положение обязывало, и он, покряхтывая и стараясь больше не смотреть на брюки, отошел к окну.

В сенях послышались шаги. С озабоченным выражением на полном румяном лице в хату вошла невысокая женщина в аккуратно повязанном белом платочке.

— Здравствуйте, хозяюшка, — вежливо поздоровался Петька. — Вот в гости к вам заехали.

— Здравствуй, здравствуй, сынок! Я и то бачу — конь во дворе. — Она внимательно посмотрела на Петьку. — Поди, исты хочешь, сынок?

— Не смею отказаться, мамаша, — сказал Петька с солидным достоинством. Он отпустил ремень и присел на лавку.

Хозяйка поставила на стол сало, кринку молока и нарезала хлеба.

— Ешь, ешь, коханый, — ласково говорила она. —

меня тоже вот сынок второй год на службе. Может, и его хто покорме. Долго вы в нас простоите?

— А что?

— Да мне пидти треба, а хату некому поберегти.

— Иди, иди, мамаша. Я побуду, — успокоил Петька. — Только вот брюки бы ты убрала.

— На шо?


— Ну, мало ли кто зайдет. Унести могут.

— Шо ты, голубчик! Христос с тобой. У нас такого сроду не бывало.

— Мало ли чего не бывало. Время военное. Галифе — эти тоже вроде военные. Так что все может случиться. Ты все же, мамаша, убери их от греха.

Хозяйка недоуменно посмотрела на Петьку, сняла с гвоздя брюки, свернула их и унесла в горницу запереть под замок.

Петька вздохнул с радостным сознанием, что искушение на этот раз миновало его.

В приоткрывшейся двери показался Сачков. Он глянул по сторонам и, потянув носом, спросил:

— Ну как, Кожин, квартира?

— Квартира что надо, и колодец во дворе, — бойко сказал Петька.

— А почему один стал?

— Я, товарищ взводный, как раз с левого фланга шел. Вот и остался последним.

— Перейдешь ко мне на квартиру, — помолчав, сказал Сачков.

— Хозяйка просила хату постеречь.

— Тебя просила? Гм... Скажите, пожалуйста! Так ты, значит, сторожем?

— Вроде того.

— Ну, в таком случае я до тебя перейду. Вместе сторожить веселее... Ты, Кожин, вот чего мне скажи: почему у тебя конь худой?

— Не ест, товарищ взводный. Все уши поджимает. Может, больной?

— Больной? А ну пойдем посмотрим.

Петька вылез из-за стола, прихватив с собой остатки сала.

Они вышли во двор.

Петькин конек, понурив голову и распустив губы, стоял у телеги.

— Тебе, Кожин, приходилось за конями ходить? —

спросил Сачков.

— Да вроде не приходилось, товарищ взводный.

Я ведь городской житель.

— Та-ак... А чем ты кормишь его?

— Известно чем — сеном. Ну, овес, когда бывает, тоже даю.

— Понятно. — Сачков покачал головой.

— А что понятно-то, товарищ взводный?

— Слушай сюда. Вот, скажем, поступил бы ты к хозяину работать, а он бы тебя одной картошкой кормил.

— Ну?


— Так ты бы не только уши поджал, а обложил бы его и туда, и сюда, и обратно. А? Правильно я говорю?

— Все может быть.

— Вот. А конь — животная бессловесная. Сказать не может, но сразу видать — не любит и презирает тебя. А сам, поди, думает: «Ну и хреновый кавалерист мой хозяин».

— Ну?


— Ты не нукай, а слушай! — рассердился Сачков. — Я тебя, дурака, научить хочу. Вот!

— Чем же мне его, взводный, кормить? — недоумевая, спросил Петька.

Сачков с гневным видом покачал головой.

— Еще спрашиваешь! Морковки расстарайся. Сечки засыпь с мукой. Сена настоящего достань. Соображать надо! А ты вот полез из-за стола — скорей сало в карман, а нет, чтоб хлеба коню. А конь — первейший твой друг. Другой конь лучше тебя соображает, только что человечьего языка нет... Я вот действительную службу в пограничниках служил. Так вот был у нас на заставе конь. Костиком звали. Старый служащий. Еле ходил. Два шага пройдет, на третьем падает. Да... И до чего умный был! Вся застава его любила. Ну, приезжает до нас новый ротмистр, пошел на конюшню и Костика увидел. «Это што, — говорит, — за шкилет? Отвести одра на живодерню. Даром казенное зерно ест». Ну, повели нашего Костика. Вся застава вышла его провожать, да как крикнут «ура! ». А Костик, значит, почувствовал. Как подскочит! Шею выгнул, хвост трубой, а сам галопом, галопом! Ну, думаем, сейчас весь рассыплется. Проскакал он эдак шагов сто, упал и подох. Вот, брат, какой умный конь: помирать, так с музыкой. А ты говоришь!.. Я вот с новобранства конишку получил. Егоркой звали. Маленький, косматый и кусался. Так я попервам, как он на меня бросился, морду ему побил, а потом начал лаской брать. И так мы с ним подружились, что я ему свою жизнь рассказывал... Вот, Кожин, какие дела. Коня любить и уважать надо, как родного брата...

Пользуясь дневкой, бойцы сидели на лавочке за воротами. Тут были Митька Лопатин, Харламов, молодой казак Аниська и хозяин — бывалый солдат с выскобленным до синевы подбородком, успевший повоевать и на японской войне, и на германском фронте. Он щедро угощал бойцов табаком, поддерживая разговор на злободневный по тому времени вопрос о продразверстке.

— Ты, товарищ, будь добрый, вот чего мне растолкуй, — говорил он, обращаясь к Харламову. — Скажи, кто такой есть средняк? А то иные-прочие под одно гребло всех метут — и кулака и средняка. «Вы, — говорят, — есть паразиты». А разве я убил кого? Будь добрый, скажи.

— Что ж, можно. — Харламов, собираясь с мыслями, сбоку посмотрел на солдата. — Середняк, стало быть, есть такой человек, который посередке стоит и, как бы сказать, к капиталу не приверженный. Ну и...

— Подожди, Степа, я объясню ему по-партийному, — перебил Митька Лопатин. — У меня тут газетка есть. Шибко хорошо написано. — Он порылся в сумке, достал газету, бережно развернул ее и, значительно посматривая то на солдата, то на Харламова, начал читать.

— «... Середняк — это такой крестьянин, который не эксплуатирует чужого труда». — Митька строго поглядел на солдата. — А ты, отец, как? Эксплуатируешь?

— Как это? — не понял солдат.

— Чужим хребтом не живешь? Сам работаешь или работника держишь?

— Какого там работника! — отмахнулся солдат. — Сыны у меня были, сейчас на фронте, только младший дома, вот мы втроем и работали.

— Сыны не считаются. Слушай дальше: «... не живет чужим трудом, не пользуется ни в какой мере никоим образом плодами чужого труда, а работает сам, живет собственным трудом».

— Значит, я и есть самый средняк! — обрадовался солдат. — Ну, дай тебе бог доброго здоровья... И как это в газете все понятно написано!

_- А разве может быть непонятно, если большевики пишут?

— Большевики?

— А как же!

— Да-а...

Из-за угла появился боец в буденовке. Он бежал и, махая руками, кричал:

— Братва, давай быстро на митинг! Товарищ Калинин приехал!

Торопливо заправляясь, конармейцы побежали в поле. Там уже шевелилась и шумела живая масса бойцов. Все смотрели туда, где у одинокой тачанки развевались Красные знамена и фыла видна статная фигура Ворошилова. Со всех сторон подбегали и подъезжали верхом новые люди. С гиком примчался пулеметный эскадрон какого-то полка 4-й дивизии. Ездовые, лихо придержав лошадей, въехали в толпу.

— Тише, братва! Держи! Народ подавите! — закричали вокруг голоса.

Но ездовые пулеметных тачанок, искусно управляя, все же заехали почти в самую середину толпы.

— Тише! Тише! — закричали вокруг.

На тачанку у знамен поднялся Ворошилов.

— Товарищи! — крикнул он, простирая руку вперед, — Сейчас по поручению партии большевиков выстудит «всероссийский староста» Михаил Иванович Калинин.

— Ура! — закричали бойцы.

Крик пронесся по всему полю и замер, перейдя в нестройный рокот и гул.

В простой, выгоревшей добела солдатской гимнастерке и в черном картузике на тачанку поднимался Калинин.

Бойцы увидели знакомое лицо с бородкой клинышком и нависшими усами. За стеклами очков в приветливой улыбке светились глаза.

— Товарищи красноармейцы! — заговорил Михаил Иванович своим негромким, глуховатым голосом. — Передаю вам привет от нашего вождя и учителя товарища Ленина и от всех трудящихся Советской России.

Новый взрыв голосов потряс воздух. Задние надвинулись и рванулись вперед. Кузьмича закружило и отбросило к самым тачанкам. Его толкали со всех етерен, и ему стоило большого труда удержаться и ае уваеть под ноги лошадям. Сейчас каждый заботился только о себе. Хватаясь за чужие спины и руки, задние упорно пробивались вперед.

— Что, что он говорит? — спрашивали вокруг голоса. — Тише, ребята! Дайте послушать!

— Говорит: большая надежда на нас, на Конную армию, — весело сказал боец в папахе. — Ну и...

Дальнейшего Кузьмич не услышал.

Громкий крик прорвал вдруг наступившую тишину:

— Ероплан!..

Из курчавых облаков хищно скользил вниз самолет.

— Бросил! Бросил! — пронесся чей-то вопль. Толпа заволновалась и кинулась в стороны. Ахнул оглушительный взрыв.

Кузьмич, пыхтя, полез под тачанку. Там уже кто-то сидел. Приглядевшись, он узнал Сидоркина.

— Бьет, гад! — сказал Сидоркин, не глядя на него. Высоко в небе слышалось частое щелканье выстрелов.

С самолета открыли пулеметный огонь. В стороне рвали воздух короткие залпы. Кузьмич выглянул из-под колеса. Калинин спокойно стоял на тачанке и, прищурившись, посматривал вокруг. Возле него тесно сгрудились бойцы.

Устыдившись минутной слабости и боясь потерять взятый раз навсегда самоуверенный вид, лекпом полез спиной из-под тачанки.

— Федор Кузьмич, что это вы задом ходите? — произнес над ним насмешливый голос.

Лекпом оглянулся и увидел Климова.

— Трубку обронил, никак не найду, — сказал он, выпрямляясь.

— Так она ж у вас в руке, — показал трубач. Кузьмич сплюнул с досады:

— Тьфу! Черт ее забодай! А я-то ищу.. Ну ладно, молчок, Василий Прокопыч.

— Могила, Федор Кузьмич...

Самолет, описав круг над полем, стал набирать высоту и, провожаемый ружейными залпами, вскоре исчез в облаках.

— Нет, ты только погляди, Роговец, какой боевой Михаил Иванович-то, а? — говорил пожилой боец товарищу с седыми усами. — Ведь на что я бывалый, а и то у меня волосы на голове дыбом встали. Мне еще не приходилось с этими, с еропланами-то. А он хоть бы что! Стоит себе — и ладно. Я как увидал, так у меня все в смятенье чувств пришло. Приехал к нам такой человек, а я, вместо того чтоб его уберечь, в кусты кинулся. И ведь как приехал — знамена привез. А это понимать надо: боевое знамя — святыня. Ай, нехорошо!.. Ну скажи, как совестно стало, выразить не могу. Вот, брат, какие они, наши вожди.

— А ему под пулями не впервой, — сказал тот, кого называли Роговцом. — Ребята сказывали, что он в революцию в Питере бригадой командовал.

— Ну? Кто говорил?

— Не то Мингалев, не то Бобкин. Не помню.

Слушая их разговор, Кузьмич и Климов протискивались за ними вперед. Они выбрались почти к самой тачанке как раз в ту минуту, когда Калинин вручал полкам боевые знамена. В поле разносились звуки «Интернационала».

— Ишь ты! И тридцать шестому дали! — произнес с явной завистью Климов. — А чем наш полк хуже?

— Ребята, чего вы толкаетесь? — сердито сказал стоявший рядом высокий боец.

— А что? Надо и нам, факт, посмотреть, — возразил Кузьмич, приподнимаясь на носки и крепко беря Климова за руку. Но небольшой рост того и другого не давал им возможности видеть, что происходит впереди. Они могли только слышать, что говорят.

— Глядите, и шестьдесят первому знамя дают, — сказал высокий боец.

Сделав отчаянное усилие, Климов вылез вперед. Чувство восторга и радостного сознания высокой награды за себя, за товарищей, за весь полк охватило его. Он смотрел не мигая на Поткина, который с взволнованным, красным, счастливым лицом стоял у тачанки и, приложив руку к фуражке, слушал Калинина.

— Товарищи, Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет награждает шестьдесят первый конный полк Красным знаменем, — говорил Калинин, держа древко знамени обеими руками. — Награждает за труды и доблесть, проявленные на Донском, Кавказском и Кубанском фронтах, за те жертвы, за ту беззаветную преданность, которые этот полк проявил. Я думаю, товарищи, что я смогу передать ВЦИКу, что как бы враг ни был силен и организован, он никогда не сможет захватить это знамя как трофей. Ваши знамена, побывавшие под пулями, с гордостью будут возвращены в музеи и поставлены там, где они будут видны всему миру...

Гремел оркестр. По всему полю перекатывались громкие крики «ура».

Вручив боевые знамена, Калинин стал спускаться с тачанки. Десятки рук потянулись к нему и, подхватив, бережно поставили на землю. Бойцы тесно обступили Михаила Ивановича.

— Тише, товарищи! Осторожно! — улыбаясь, говорил Ворошилов.

— Да мы осторожно. Нам бы только вопросик задать... Михаил Иванович, скажите, какое у нас в тылу положение? Верно говорят, голод-то ликвидировали, а по продразверстке облегчение будет? — спрашивали красноармейцы.

Калинин, сняв очки и протирая их платком, прищуренными глазами добродушно смотрел на бойцов. Выждав, пока наступила относительная тишина, он начал обстоятельно отвечать на вопросы.

Бойцы внимательно слушали, переглядывались и в знак одобрения покачивали головами.

— Михаил Иванович, а верно говорят, поляки не хотят с нами воевать? — спросил высокий красноармеец в папахе.

— Смотря какие поляки, товарищ, — сказал Калинин, внимательно посмотрев на него. — У нас есть сведения о выступлениях польских рабочих против войны с Советской Россией, но... — он поднял вверх указательный палец, — но ни в коем случае нельзя надеяться на легкость этой войны. Нам придется встретиться со стойким и упорным противником.

— Ничего, Михаил Иванович, Деникина разбили и панов достигнем, — уверенно произнес боец в буденовке.

— Товарищ Ленин очень надеется на Конную армию, — заметил Калинин.

— Надеется? Да уж что и говорить, одно слово — Конная армия! — весело заговорили бойцы. — Вы, Михаил Иванович, так и передайте товарищу Ленину, что мы, мол, не подкачаем, а вдарим так, что паны и сами забудут и другим закажут дорогу до нашей стороны.

— Факт!

— Ясно!


— Зря говорить не будем!

— Ребята! А ну качнем Михаила Ивановича!..

2

В большой, хорошо обставленной комнате с приспущенными шторами на окнах находились два человека. Один из них, пожилой, в генеральских погонах, сидел за етолом, устало откинувшись на спинку кресла и положив худые руки на папку с бумагами. Тонкий солнечный луч, пробиваясь в окно, лежал на его бледном лице и, сбегая вниз, искрился на толстых жгутах пропущенного из-под погона аксельбанта. Другой, моложавый полковник, тихо позванивая шпорами, ходил по мягкому ковру. Из соседней комнаты доносилось прерывистое пощелкивание телеграфного аппарата.



— Она приближается широким фронтом, примерно в сорок-пятьдесят километров, — говорил полковник вполголоса. — Это свидетельствует о намерении нащупать наш фронт, с тем чтобы немедленно развить главными силами успех, одержанный какой-либо из дивизий первой линии.

— Успех! — генерал усмехнулся, от его коротких усов скользнули в углы рта морщинки. — Следовательно, полковник, вы полагаете, что большевики смогут одерживать победы?

Полковник остановился у стола.

— Я не предполагаю, а уверен в этом, ваше превосходительство, — твердо сказал он, помолчав. — Что такое Россия? Советская Россия — это кипящий котел, о который уже многие обожглись. Посмотрите, как дерутся их босые, голодные солдаты. Вы только что прибыли на фронт, а я видел их в бою.

Генерал, щелкнув портсигаром, закурил папиросу и вквмательно посмотрел на начальника штаба.

— Неуверенность в победе — это уже почти поражение, — заговорил генерал. — И если бы за эти годы я не узнал вас так хорошо, то, поверьте, сделал бы заключение ш в вашу пользу. Да... Наша победа обеспечева. Ну, посудите сами, что смогут противопоставить большевики тому» чек располагаем мы? По агентурным данным, у Бу девиата несколько аэропланов устаревших конструкций, пять бришвоездов, несколько бронемашин и четыре артвдше-ршйкких дивизиона. Как будто так?

Полковник молча кивнул.

— Ну вот! А вы говорите. Помимо того, мы располагаем тройным превосходством в живой силе. Нет, я очень рад, что офицеры и солдаты разделяют мнение маршала о небоеспособности конницы большевиков.

— Да, но эта небоеспособная конница разбила Деникина.

Генерал пренебрежительно махнул рукой.

— Ну, то Деникин! А здесь ей придется встретиться с нашей великолепной пехотой. Я больше чем уверен, что наши передовые части не допустят ее даже до линии фронта. Слышали, генерал Корницкий дал слово, что он со своими уланами вдребезги разнесет Конную армию?.. Конная армия! — генерал усмехнулся. — Нет, это какая-то стратегическая нелепость!.. Не напоминает ли это вам, полковник, седые времена татарских набегов? Ха-ха-ха! Не хватает еще, чтобы у них были дротики и колчаны со стрелами.

Из соседней комнаты просунулась голова телеграфиста.

— Проше пана пулковника!

Полковник прошел в соседнюю комнату и вскоре возвратился с телеграфной лентой в руках.

— Ну, что там? — позевывая, спросил генерал.

— Армия Буденного подошла к линии фронта, — ответил полковник, кладя на стол телеграфную ленту.

Иван Ильич поднял голову от карты и посмотрел на сидевших против него командиров.

— Значит, так, — сказал он, — наша дивизия имеет задачей овладеть опорным пунктом противника у деревни Дзионьков. В голове пойдет наш полк, а впереди — наш эскадрон. Поимейте в виду, товарищи командиры, что надо действовать со всей решительностью. Пусть паны узнают, что такое Конная армия... Вихров, как себя чувствуешь?




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   28   29   30   31   32   33   34   35   ...   45


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница