Александр Петрович Листовский



страница23/45
Дата22.02.2016
Размер8.92 Mb.
1   ...   19   20   21   22   23   24   25   26   ...   45

* Начальник штаба полка.

— Ну и какой он человек?

— Орел... Строг, но и добр. О солдате большую заботу имеет. Одним словом — отец. Бывало, на крещенье, шестого января, парад — императорский смотр. Мороз градусов на тридцать, а мы в одних мундирах. Холодно. Только что душа не замерзнет. Так он перед парадом почти всех солдат осмотрит, чтоб снизу был одет потеплее. Навыборку, конечно. Где же всех-то осмотреть. Он, как прошлый год приезжал, я в лагерях был. Так и не повстречались. А может, и не узнает?.. Ведь сколько время прошло...

Гетман замолчал, вынул из кармана чистую тряпочку и начал бережно протирать запотевшую трубу. Яркие блики электрического света заскользили по металлу, отражаясь на лице трубача, и тогда стал отчетливо виден белый шрам — знак турецкой пули, наполовину скрытый седыми усами.

— Видимо, Брусилов простой человек, — заметил Вихров.

— Да уж куда проще. Денщик у него был. Иван Чернов. Вовсе неграмотный. Так Ликсей Ликсеич сам его грамоте выучил.

Трубач прокашлялся, не спеша сложил тряпочку и убрал ее в карман.

— Родион Потапыч, расскажите что-нибудь о турецкой войне, — попросил Вихров. — Ведь вы под Шипкой воевали?

Гетман отрицательно покачал головой.

— Нет, мы с Ликсей Ликсеичем на Кавказском фронте сражались. Ведь наш полк в Тифлисе стоял. Вот мы, значит, Мухтар-пашу и гоняли. Крепость Каре брали.

— И большие были бои?

— Большие... Сам Ликсей Ликсеич под Карсом было пропал.

— Что, ранило?

— Нет, там вышла такая история... Разрешите закурить, товарищ дежурный?

— Курите, пожалуйста.

— Покорнейше благодарю.

Гетман вынул из кармана небольшую обкуренную трубочку и с тем чувством собственного достоинства, каким отличаются поседевшие на службе старые служаки, принялся не спеша набивать ее табаком.

— Так вот как было это дело, — начал он, закурив. — Мы аккурат наступали на Каре. Наш полк и еще другие. Эриванский отряд назывались. Да. Командовал отрядом генерал-лейтенант Гейман. Из кантонистов был. Сын полкового барабанщика. Очень, говорили, умный человек. Ликсей Ликсеич в ту пору был молодой, лет двадцать. Ну вот, послал его полковой командир посмотреть, можно ли по тому месту полку наступать. Он меня кликнул. Поехали. Сначала по ровному месту, а потом пошли овраги да балочки. И только это мы в балочку спустились, а турок ка-ак полыхнет по нас залпом. Ликсей Ликсеич вместе с конем на землю пал. Ну, думаю, убили злодеи нашего сокола. Подъезжаю. Нет, гляжу, — живой. Только коня под ним подвалили. «Пожалуйте, — говорю, — садитесь на моего, а уж я как-нибудь пеший до своих доберусь...» Хорошо. Уехал Ликсей Ликсеич. А я седло с убитого коня снял да потихоньку подался к своим. Только слышу — топот. Оглянулся — турки. Двое. Кричат, ятаганами машут. Ну, хотя они и отчаянный народ, да куда им двоим против русского солдата! Я саблю вынул, жду. И только они подскочили, я — раз! — и одного смаху ссадил. Другой все ж изловчился, по руке мне зацепил, но я и его вскорости спешил. А тут, глядь, еще четверо скачут. Вижу: вот она, погибель моя. Однако решил биться до последнего. Конечно, тут бы мне и конец, если б не Ликсей Ликсеич. Он аккурат на горку взъехал и турок увидел. Как кинется! Одного срубил, другого. Остальные бежать... Вот какой он орел, наш Ликсей Ликсеич. Да у нас и завсегда было так: сам погибай, а товарища выручай...

Гетман замолчал и стал выколачивать трубку.

— А ведь как давно это было, — тихо заметил Вихров.

— Да... Без малого годов пятьдесят, — тяжело вздохнул Гетман... — Ну что ж, товарищ дежурный, скоро поздравим вас с производством, — продолжал старик, поднимая глаза на Вихрова.

— Скоро, Родион Потапыч, два дня осталось.

— Дело хорошее, но не всякому оно удается.

— Это вы о чем, Родион Потапыч?

— А я к тому говорю, как вот давеча комиссар курсов Дгебладзе на митинге выступал, говорил, что офицер не только командир, но и воспитатель. Правильно он говорил. Я сам старый солдат, знаю. За свой век всего нагляделся.

Трубач помолчал, поднял руку и, словно грозя кому-то указательным пальцем, продолжал:

— Командир! Это слово понимать надо. Вот вы сейчас курсанты, друзья мои молодые, а через два дня будете командирами, и я согласно присяге должен перед вами навытяжку стоять. А почему? Вот вы послушайте меня, старика, я правду говорю. Командир — воспитатель. Правильно. Так вот, как я понимаю, перво-наперво командир должен заслужить любовь солдата. Да. Чтобы он вас не боялся, а уважал и любил. Вот тогда вы будете настоящий командир. Я старый уже. Всего нагляделся. Разные были офицеры, и плохие и хорошие. Вот и с этого училища выходили всякие.

— А давно вы здесь служите?

— Как турецкая война кончилась, я в высшую офицерскую школу попал, а потом сюда. Годов тридцать будет.

— Тридцать восемь, Родион Потапыч, — поправил Вихров, быстро прикинув в уме.

— Тридцать восемь! — Трубач покачал головой. — Эко время бежит!

— Ну, как тут у вас, большие строгости были? — поинтересовался Вихров.

— Дисциплина была как полагается. Вот за выпивку, правду сказать, здорово требовали.

— Ну? А я думал, это не возбранялось.

— Что вы! Если какой юнкер с отпуска явится, а от него винищем несет, так его тут же под арест, погоны долой и вольноопределяющимся в полк... И за честь строго требовали.

— Строго?

— А как же! — Трубач значительно посмотрел на Вихрова. — Да вот, к примеру, случай. Я тогда еще на Кавказе служил. Прибывает к нам молодой корнет. Он эту самую школу кончал. Как его фамилия?.. Нет, позабыл. Ну, представляется, конечно, командиру полка. Тот направляет его в эскадрон с приказом через две недели явиться к нему.

— Это что же, испытательный срок?

— Вроде того. Ну, прошло две недели. Тот является, а командир: «Идите к полковому адъютанту, получите документы, поедете в главный штаб, в Петербург». — «Как? Что? Почему?» Оказывается, он у кого-то под слово деньги взял, да в срок не отдал.

— И за это из полка?

— А как же! На этот счет строгости были большие. И на нашем полковом знамени было написано: «Честь дороже жизни». А не пора ли нам, товарищ дежурный? — спросил трубач, с озабоченным видом взглядывая на стенные часы.

— Да, да, можно играть, — спохватился Вихров, увидев, что стрелка подходит к шести.

— Пошли, Пушок! — окликнул старик задремавшую было собаку.

Пес вскочил и, виляя хвостом, выбежал за трубачом. Спустя минуту бодрые звуки зори понеслись под высоким потолком вестибюля...

Начальник курсов, тучный пожилой человек с пышными седыми усами, медленно прохаживался по большой сводчатой комнате нижнего этажа, носившей название приемной, и говорил находившемуся тут же дежурному командиру Миловзорову:

— В общем, так и сделайте, Алексей Федорович, как только приедет, сейчас играть сбор и строиться. Смотрите, чтобы все было в порядке.

Говоря это, он искоса посматривал строгими навыкате глазами в сторону дверей, откуда каждую минуту мог появиться Брусилов и где маячила за стеклом фигура выставленного сторожить курсанта.

— Да так и сделаем: трубить сбор, и баста, — повторил он внушительно, повертывая к Миловзорову свое старое, с отвисшими щеками лицо и хмуря густые серые брови.

— Да вот еще что потрудитесь, пожалуйста, передать адъютанту...

Он не закончил. Парадная дверь громко хлопнула, и в приемную вбежал курсант.

— Приехал, товарищ начальник! — доложил он веселым и несколько встревоженным голосом.

Вихров, все время стороживший на лестнице, услышав голос курсанта, быстро спустился в приемную и, ожидая распоряжений, встал позади Миловзорова. Он никогда не видел Брусилова, но теперь, увидев входившего в приемную стройного старика с резко очерченным свежим лицом и вытянутыми в ниточку длинными седыми усами, сразу понял, что это и есть Брусилов. Упруго ступая, вошедший направился к заспешившему навстречу ему начальнику курсов. Пока тот представлялся и здоровался с ним и с сопровождающим его комиссаром курсов Дгебладзе, горбоносым средних лет человеком, Вихров успел рассмотреть, что на Брусилове была фуражка с желтым околышем и выгоревшая офицерская шинель с темными следами погон. Пристально вглядываясь в лицо старика, он не сразу услышал, как Миловзоров шептал ему: «Что ж вы стоите, батенька мой? Бегите, передайте Гетману играть сбор». Прыгая через ступеньку, Вихров быстро взбежал вверх по лестнице.

Огромный Белый зал с высокими мраморными колоннами и хорами для музыкантов был залит ярким солнечным светом.

Курсанты, твердо отбивая шаг и в такт звеня шпорами, по три в ряд входили в широко раскрытые двери. Лучи солнца играли на расшитом желтыми шнурами сукне доломанов, на белых ментиках и синих рейтузах. Над рядами плыли султаны меховых киверов с алыми шлыками. Сверкала до блеска начищенная медная чешуя подбородных ремней.

Эскадроны выстраивались.

Командир учебного дивизиона, полный человек среднего роста, с торжественным выражением на бритом лице, картинно изгибаясь назад и, видимо, упиваясь собственным голосом, покрывавшим все звуки, залился протяжной командой:

— Дивизио-о-он!

Выдержав паузу, во время которой слышался только дружный, в два темпа, стук ног по паркету, он, быстро опустив поднятую над головой руку, отрывисто оборвал:

—... Стой!

Строй, дрогнув, замер. Наступила мертвая типична. И как раз в эту минуту в глубине выходящего в зал коридора послышались быстрые шаги. Несколько сот глаз без команды повернулись направо: в открытых дверях появилось командование.

Стоявший неподалеку от правого фланга Вихров оказался в нескольких шагах от Брусилова и теперь с любопытством смотрел на него, живо представляя себе рассказанный Гетманом случай под Карсом.

«В критическую минуту придти на помощь солдату и спасти ему жизнь. Как это хорошо!..» — думал он, во все глаза глядя на инспектора кавалерии.

Брусилов вынул из кармана носовой платок и вытер усы.

— Товарищи курсанты, — заговорил он негромким и уже старческим голосом, — мой приезд к вам совпал с событием чрезвычайной важности. По только что полученным сведениям коварный враг без формального объявления войны вчера вторгся в пределы нашей дорогой Родины... Сейчас где-то кипит бой, и наши герои самоотверженно дерутся на фронте...

Возбужденный гул голосов прокатился по залу. Курсанты, переглядываясь, подталкивали друг друга локтями, задние подступали к товарищам, стоящим впереди.

Тюрин прокрался в это время к дверям зала (благо от эскадрона было не более сотни шагов) и заметил движение в зале, но что там говорили, он не мог разобрать. Он только видел встревоженные лица товарищей и слышал изредка долетавшие до него слова Брусилова, который, судя по его жестам, что-то горячо говорил курсантам. Но вот Брусилов сделал несколько шагов к правому флангу, и голос его стал слышен отчетливее.

—... Через несколько дней многие из вас будут удостоены высокого звания командира, — говорил он. — Носите это звание с честью. Помните, что командир — воспитатель широких народных масс. В первую очередь он должен любить Родину, быть честным человеком и обладать высоким чувством товарищества... Карьеризм, личные интересы, зависть, интриги не должны быть свойственны нашему командиру...

Вот всё, что я хотел вам сказать. Прозвучала команда по эскадронам. Разговаривая между собой возбужденными голосами, курсанты расходились.

— Да, да, Петр Евгеньевич, — говорил Брусилов начальнику курсов — Пилсудский умышленно затягивал переговоры, чтобы успеть собрать силы и нанести внезапный удар...

Он вдруг остановился и, видимо чувствуя на себе чей-то взгляд, поднял голову. Поодаль у дверей стоял старик и пристально смотрел на него. Удивление и радость появились на лице Брусилова.

— Позвольте, да ведь это Гетман? — проговорил он не совсем еще уверенным голосом, вглядываясь в лицо старика. — Гетман! — позвал он.

— Здравия желаю, ваш... — старик запнулся, — товарищ инспектор! — бодро отчеканил он, выступая вперед.

Брусилов подошел к трубачу и обнял его.

— Гетман! Здорово, старик... Ну как же я рад тебя видеть! — заговорил он, дружески похлопывая его по плечу. — Что же сразу не подошел? Не узнал, что ли, меня?

— Как не узнать, Ликсей Ликсеич, — весь дрожа от волнения и радостно моргая сверкающими влагой глазами, ответил старик. — Сразу узнал. Да только подойти не осмеливался...

На следующее утро не успели курсанты убрать лошадей и позавтракать, как разнесся слух о прибытии пополнения из частей Конной армии и бригады Котовского. День был воскресный, и многие побежали в приемную посмотреть на прибывших.

Десятка три молодых людей в самой разнообразной одежде, среди которой английский френч с двойными британскими львами на пуговицах мирно уживался рядом с казачьими шароварами или красными бриджами, а блестящий кирасирский палаш соседствовал с кривой чеченской шашкой, молча стояли у парадного входа. Тут же находились их сундучки, баулы и еще какие-то свертки.

Курсанты с любопытством смотрели на суровые, обветренные лица прибывших, которые всем своим видом старались показать, что их ничуть не удивляет ни само монументальное помещение школы, ни парадные мундиры курсантов.

Дерна сразу же узнал среди прибывших своего однополчанина Гайдабуру, вытащил его из толпы и, усадив на скамейку, принялся расспрашивать о старых товарищах. Потом разговор перешел на курсовые порядки.

— Комиссар наш — очень хороший человек, — говорил Дерпа. — В любое время, братко, к нему заходи, и потолкует по душе, и совет даст. Дивизионного командира тоже не бойся. Он только страшный на вид. Усы — во! — Дерпа, примерившись, развел руки на аршин от своего большого носа. — А вот эскадронного командира побаивайся. Упаси бог, если шпоры не чищены или родня распущена.

— А что это — родня? — шепотом спросил Гайдабу-ра с беспокойством на молодом сухощавом лице.

— Родня? Складки на брюхе, — пояснил Дерпа. — У нас заправка по всей форме. Ремень потуже, ходи веселей... И вот еще Пушка бойся, — продолжал он, кинув дружеский взгляд на Вихрова, который подошел и присел подле него. — А кто это, Пушок? — спросил Гайдабура.

— Собака. Кобель, одним словом. От юнкеров нам по наследству достался. Они его в вахмистры, в старшины произвели. У него и ошейник с золотым галуном.

— Кусается?

— Нет, зачем? Службу требует...

— Как это?

— Его у нас боятся, задабривают, — подхватил Вихров. — Умный чертяка! Только что говорить не умеет.

— И подлиза большая, — вставил Дерпа.

— Нет, почему подлиза? — возразил Вихров. — Дисциплину хорошо понимает... Он, видишь ли, постоянно спит у ног трубача здесь, в приемной, и когда входит кто-нибудь из нас, курсантов, он только ухом поведет и глаз приоткроет. Но стоит войти какому-нибудь командиру, пес мигом вскакивает и садится на задние лапы. Да вот сам увидишь... А службу, верно, требует.

И Вихров, отвечая на молчаливый вопрос Гайдабуры, рассказал, что ежедневно перед верховой ездой курсантов разбивают на смены по числу манежей. Бывает, что какая-нибудь смена перепутает манеж, а потом пускается бегом, чтобы не опоздать к началу занятий. Тут как из-под земли появляется Пушок и поднимает страшный шум, лает, мечется. Курсанты бросают ему сахар, чтобы пес замолчал. А он жрет, давится, перхает и все-таки лает до тех пор, пока не появится дежурный по курсам командир и не наведет порядок.

— Ты расскажи Гайдабуре, как он Тюрина облаял, когда тот пику поломал, — вмешался Дерпа.

— Да вот он сам пожаловал, — Вихров показал на вышедшего из-за угла пса.

Пушок подошел к сидевшим и уставился на них, поставив уши торчком.

— Проверяет, злодей, все ли в порядке, — мрачно сказал Дерпа.

— А шерсть какая пушистая! — заметил Гайдабура. — Ну просто ковыль.

— Видите, как часто наружность бывает обманчива, — подхватил Вихров. — Как умильно смотрит, подлец, а сам что-нибудь ехидное думает!

Пес постоял, посмотрел, вильнул хвостом и направился по коридору.

— Так как же он этого Тюрина облаял? — спросил Гайдабура Вихрова.

— Напакостил он ему — лучше не надо, — сказал Вихров, усмехнувшись. — У него, видишь ли, был конь по кличке Зуав. Так, ничего себе конь, только с придурью. Перед атакой его надо было раскачивать. У него уши большие, как у осла. Вот их покачаешь туда-сюда, как рычаги, он и пойдет в галоп. Да так пойдет, что только держи, — все сокрушит. Сквозь впереди идущий эскадрон прорвется, всех разгонит. И задом бил... — И Вихров стал рассказывать о том, как Зуав занес Тюрина в первый эскадрон и вбился во вторую шеренгу. Пика Тюрина оказалась поперек спин чужих лошадей. Зуав оборвал поводья, выбежал из-под него и умчался, а Тюрин повис на пике между двух всадников. Пика переломилась, не выдержав тяжести. А тут вдруг Пушок обрушился на Тюрина с яростным лаем. Пушок постоянно бежал позади эскадрона и словно бы наблюдал за порядком. Тюрин уговаривал его, величая и Пушочком и сволочью проклятой, и сахар кидал. Пес жрал сахар, но все-таки лаял до тех пор, пока не подъехал командир взвода... Так Тюрин и получил три наряда вне очереди, — закончил Вихров.

— А ведь умная собака, — сказал Гайдабура.

— Никто с этим не спорит, — согласился Вихров. — Только ее ум часто нам боком выходит.

Мимо них прошел низенький старичок с длинными седыми усами. В руках у него был разбухший портфель с торчавшим из него хвостом селедки.

— Кто это? — спросил Гайдабура.

— Любомиров. Бывший генерал. Командовал Дикой дивизией. Он у нас тактику преподает. Видишь, паек получил, — пояснил Дерпа.

— А как у вас, ребята, с продовольствием?

— Плохо, — сказал Вихров. — Суп из селедки. Ну воблу еще дают. Все время есть хочется.

— Чего ж вы молчали? — удивился Гайдабура. — Дерпа, ты что же? Забыл буденновский закон — сам останься голодный, а товарища накорми? А ну, пошли! У меня там в сундучке есть сало, хлеб. Пошли, братцы, пошли!

Они поднялись со скамейки, но тут навстречу им выбежал из-за колонны маленький Тюрин с красным, взволнованным лицом.

— Ребята, новость слыхали? — спросил он, задохнувшись.

— Что-нибудь соврешь? — спросил Дерпа.

— Совру?! Да с места не сойти, если я вру! Сам, своими ушами слыхал... Только сейчас принесли телеграмму. Начальник курсов читал, а я слышал, рядом стоял. Все, всем выпуском едем в Конную армию!..

2

В вагоне стоял густой храп. На полках, в тесных проходах и между скамейками лежали люди. Мешки, баулы, узлы, фанерные чемоданы и сундучки с подвязанными к ним дочерна закопченными котелками и чайниками — верными дорожными спутниками в те суровые времена разрухи и голода — загромождали вагон, и без того забитый людьми. Поезд еле тащился.



Начинало светать. Вихров сидел на угловой скамейке у окна и глубоко вдыхал свежий воздух, проникавший сквозь разбитое окно. Добраться до Майкопа, где стоял штаб Конной армии, оказалось делом более трудным, чем предполагали он и его товарищи (с ним ехали Дерпа и Тюрин) две недели тому назад, когда они выехали из Петрограда. Поезда были переполнены так, словно вся Россия погрузилась в вагоны и катила куда-то искать сытой жизни. Однако после нескольких пересадок им повезло. В день их прибытия в Воронеж здесь был сформирован прямой поезд до Ростова. С волной других пассажиров их внесло в вагон, закружило и разбросало по лавкам. Этим поездом они ехали уже третьи сутки, то лежа, то сидя. Пустив в дело руки, Дерпа успел завладеть верхней полкой и с комфортом расположился на ней, резонно заметив, что спекулянты-мешочники могут и постоять. Теперь, чередуясь с Вихровым, он отсыпался, наполняя купе громким храпом.

Замедляя ход, поезд подходил к станции. За окном проплывало паровозное кладбище. На сереющем фоне рассвета отчетливо вырисовывались проржавленные корпуса паровозов с давно потухшими топками. Протащившись мимо полуразрушенной станции с черными глазницами окон, поезд круто остановился. Со стен и полок посыпались вещи.

— Ух ты, окаянная сила! — плачущим голосом вскрикнул сидевший на полу человек с острой бородкой, охая и потирая затылок.

В вагоне зашевелились, послышались голоса и глухое покряхтывание.

Дерпа тяжело перевалился на другой бок и, с трудом раскрывая припухшие веки, посмотрел в окно.

— Слышь, братко! — позвал он, свешиваясь с полки и трогая за плечо сидевшего внизу Вихрова.

— Чего тебе? — поднимая голову, спросил Вихров.

— Какая станция? Не знаешь?

— А черт ее знает... Не видно, — сказал Вихров.

— Александро-Грушевск это, товарищ, — сказал чей-то голос.

— Ну?! — Дерпа с радостным воплем обрушился с полки.

— Ты что, ошалел?! — сердито крикнул Вихров, поджимая ушибленную ногу.

— Это ж моя станция! Я здесь почти пять лет в шахте работал... Пойти, может, своих ребят увижу... — говорил Дерпа, протискиваясь к выходу из вагона и шагая через узлы.

Поезд долго стоял. Вихров тоже хотел выбраться подышать свежим воздухом, но в тамбуре набилось столько народу, что он только досадливо махнул рукой и, с трудом перелезая через узлы и ноги сидевших, возвратился на место.

В дверях задвигались. В вагон пробирались два человека. Передний, с бородой веником, стриженный в скобку, остановился, держа шапку в руках, оглядел пассажиров и сказал бодрым голосом:

— Граждане, пожертвуйте в пользу машиниста, кто сколько может, а то до ночи будем стоять!

— И что же это, граждане, делается? — запальчиво заговорил пассажир, ушибленный сундучком, с видом крайнего возмущения посматривая на окружающих. — В Лисках давали, в этом... как его?. тоже, а здесь, значит, обратно платить? — Он пошарил за пазухой, вытащил туго набитый бумажник, достал из него билет и, тыча в грудь бородатому, продолжал: — У нас билеты купленные. Да рази можно, чтобы пассажирам по три раза платить?!

Бородатый развел руками и, склонив голову набок, сказал вразумительно:

— Экий же ты, гражданин, несознательный! А разве машинист обязан без смены везти? Скажи спасибо, что он в наше положение входит — третьи сутки везет!.. Давай, давай, граждане, не скупись! Скорее доедем...

— Непорядок это, — строго заметил пожилой человек, по виду рабочий.

Он сердито отвернулся, взял свой сундучок и пошел из вагона. Остальные полезли кто в карман, кто за пазуху. В шапку щедро посыпались деньги.

Внезапно за стеной вагона послышались встревоженные голоса, крики.

— Полно здесь! Полно!.. Куда лезешь? — зло кричал чей-то голос. — Не пущай ее, Петька! Нашли время с ребятами ездить. Не пущай, говорю!

Послышался звон разбитого стекла и вслед ему отчаянный женский вопль.

— Ты как смеешь, гад, бабу бить?! — вдруг зазвучал другой голос. — Ишь, паразиты! Зараз всех расшибу! А ну дай дорогу!..

В тамбуре зашевелились. В дверях появился высокий плечистый человек с глубоким сабельным шрамом на красивом лице. На вошедшем была казачья фуражка и туго перехваченный кавказским ремешком коротенький полушубок, поверх которого висели шашка и револьвер в изношенной кобуре. Одной рукой он придерживал на плече связанное веревкой седло, другая была занята переметными сумами. Из-за его плеча несмело выглядывало заплаканное лицо молодой женщины.

— Здорово ночевали, товарищи! — неожиданно весело поздоровался он, улыбаясь и показывая белые и ровные зубы.

Никто из близсидевших не ответил.

— А ну, граждане, уступите кто место гражданочке, — продолжал он, вдруг помрачнев.

В ответ послышалось глухое ворчание.

— Эх, граждане, стало быть, вы несознательные! — сказал с укором вошедший, сердито сдвинув угловатые брови. — Ну, ежели так, то я вас зараз в порядок произведу, не будь я боец буденновской армии... А ну, встань живком! — крикнул он сидевшему у дверей парню. — Что?.. Я те вдарю!.. Сидайте, гражданочка...

— Посмотреть бы, что у нее за дите, — мрачно заметил ушибленный сундучком. — А то теперь всякие ездиют. Другая полено тряпками обвернет — вот оно и дите: и не шумит и есть не просит.

— Я проверял, — успокоил буденновец. — Меня не обманешь... А ну, гражданин, подвинься чуток... — Он перешагнул через узлы и протискался к пассажиру в четырехугольном пенсне, соседу Вихрова, который, разложив на коленях бумажку с цыпленком, аккуратно ел, брезгливо оттопырив мизинцы.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   19   20   21   22   23   24   25   26   ...   45


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница