Александр Петрович Листовский



страница22/45
Дата22.02.2016
Размер8.92 Mb.
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   45

Мимо них неслись отдельные бойцы, целые группы, лошади, потерявшие всадников.

— Бежит дивизия, товарищ начдив, — сказал Новиков.

— Что ты врешь, Васильич! — сердито возразил Городовиков. — Зачем бежит?.. Маневр делает. Обратно заходит. Море видал? Одна волна — туда, другая — сюда. Сейчас будет девятый вал. Смотри! — показал он назад.

Новиков оглянулся. Действительно, командир бригады Тюленев быстро перестраивал к контратаке вышедшую из боя вторую бригаду. Но еще неизвестно, чем бы это кончилось, не появись слева большая конная масса. С громким криком она ударила во фланг белогвардейцам, сбила их и погнала в степь. Это был начдив Тимошенко с полками, подоспевшими на выручку попавшей в беду 4-й дивизии.

Харламов, как всегда оказавшийся в самом центре боя, поспевал всюду. Видел он, как некоторые молодые бойцы, еще не веря в клинок, вместо того чтобы рубить, перехватывали шашку под локоть, а сами хватали винтовку. Видел, как Детистов, увлекавший бойцов, упал на шею коня, а взводный Ступак подхватил его на седло.

Харламов тронул лошадь вперед. Мимо него, держа шашку в зубах и выкинув перед собой правую руку с револьвером, промчался Дундич. За ним с шумом и топотом прошел эскадрон. Харламов посмотрел вслед ему, но тут крик: «Батыр, берегись!» — заставил его оглянуться. Сильным ударом он свалил казака, ловчившегося зарубить его сзади, и, поймав на себе быстрый взгляд карих глаз, огляделся вокруг. «И до чего же боевая!» — подумал он, увидев, как Нарма, несмотря на то, что кругом шла рукопашная, слезла с лошади и нагнулась над раненым.

Неподалеку в жестокой схватке рубились с белыми 4-я и 6-я дивизии. Оттуда по одному, по двое ехали раненые. Два бойца поддерживали с боков командира на караковой лошади, который с залитым кровью лицом то выпрямлялся в седле, то падал головой на гриву коня. Это был комбриг Тюленев. Проезжая мимо Харламова, один из бойцов, обращаясь к другому, сказал возбужденно:

— Гляжу, летит четвертая дивизия, да раненые, да без голов, а за ними белые тучи. Большая сила их тут собралась... Смотри, еще!

Из-за дальней скирды показалась казачья сотня. Очевидно, остатки одного из разбитых полков. Вел сотню есаул с курчавой, на стороны, черной бородкой.

Сотню эту тут же атаковал подходивший из резерва штабной эскадрон во главе с молодым командиром, но уже старым буденновцем. Он выхватил шашку и храбро пошел на врага. Но тот, видимо, не последний в фехтовальном искусстве, легким движением шашки выбил клинок из руки командира. Да еще усмехнулся, подлец, бросив ему самое последнее обидное слово. Задохнувшись от гнева, командир кинулся: «Живого съем! Загрызу!» Тут бы ему- и конец, если б не Маркозашвили, кузнец из Баку, громадный человек чудовищной силы. Обыкновенная шашка была ему не с руки, и выковал себе кузнец саблю без малого фунтов двенадцати весом. «Дамоклов меч» — так прозвали ее в эскадроне. Маркозашвили подскочил к есаулу, обеими руками поднял меч над головой и, шумно выдохнув, разрубил противника надвое.

Гибель есаула решила дело. Сотня ужаснулась, повернула лошадей» и, рассыпаясь, пустилась уходить в сторону Атаман-Егорлыкской.

Туда же отходили все основные силы белогвардейцев. Их не преследовали, опасаясь засады. И правильно: конный корпус генерала Гуселыцикова еще не вошел в дело. Ожидая момента, корпус стоял в резерве на западной окраине станицы.

Смеркалось. Короткий зимний день кончался. К этому времени 20-я дивизия овладела южной окраиной станицы. Бой принимал ожесточенный характер. Белая пехота упорно обороняла каждый дом, каждую улицу. Дрались штыками, гранатами, прикладами, кулаками. Выбивая деникинцев, третья бригада, наконец прорвалась к центру Атаман-Егорлыкской. Начдив Майстрах сел на лошадь и направился к третьей бригаде. Не отъехал он и сотни шагов, как встретился с Городовиковым.

— Ну, начдив, как дела? — хмуро спросил Городовиков.

— Мои уже в станицу забрались, — отвечал тот, хорошо понимая, что Ока Иванович очень расстроен большими потерями, понесенными 4-й дивизией. — Вот еду к третьей бригаде. Хочу посмотреть, как они там.

Справа возникла тень огромного всадника, и знакомый голос басовито спросил:

— Что тут происходит?

Городовиков сразу же узнал Тимошенко. Рядом с ним ехал всадник в бурке и серой кубанке, сидевший на большой вороной лошади, — комиссар дивизии Берлов.

— Ну, братцы, еще один хороший удар — и наша взяла! — бодро заговорил Тимошенко. — Я сейчас опрашивал пленного офицера. У них колоссальные потери. Еле держатся. Сейчас ударим в атаку!

— Прошу не покидать меня, товарищ начдив, и оказать поддержку моей дивизии, — попросил Майстрах.

— Тоже сказал! — комиссар Берлов с укором посмотрел на него. — Да разве можно покинуть таких героев!

— Нет, верно, я и не думал, что у тебя такая пехота, — подхватил Тимошенко. — Я с того края видел, как она дралась. Страшная сила! — говоря это, он все время хватался за бок.

— Чего хватаешься? — спросил Городовиков.

— Да полушубок порвали, черти окаянные! Целый бок вырвали!

— Кто?


— Черт его душу знает... Казак какой-нибудь пикой. Хотел в живот, да промазал, по боку задел. Саднит...

В стороне станицы что-то сверкнуло во тьме, и тут же, все разгораясь, зашевелились яркие языки пламени.

— Мельницу, сволочи, подожгли, — определил Городовиков. — А вон другую. Гляди, как занялось!.. Это они нарочно, чтоб видно было.

Теперь все вокруг осветилось. Между холмами показались стоящие в колоннах полки. Ближе к лощине обозначились санитарные линейки перевязочного пункта 4-й дивизии с поставленными возле них лошадьми.

Со стороны появился быстро скачущий всадник. Видимо приметив начдивов, он придержал лошадь, подъехал к ним и громко сказал:

— Приказ командующего!

Тимошенко, оказавшийся ближе, принял пакет, распечатал и, приблизив бумагу к глазам, при свете пожара прочел содержание.

— Ясно, — произнес он, опуская бумагу. — Атаман-Егорлыкскую взять во что бы то ни стало!..

Как раз в это время Зотов доложил Военному совету армии, что согласно показаниям пленных к Сидорину только что подошел свежий конный корпус генерала Гуселыцикова.

— Надо вызвать из резерва 11-ю дивизию, — сказал Буденный.

— Да. Я тоже так думаю, — подхватил Ворошилов.

И снова запели трубы. И снова задрожало все поле, Со страшной силой сталкивались в жестокой сече сотни, эскадроны, полки, рубя шашками в полный размах сплеча и наотмашь, сшибая живых, втаптывая в землю убитых и раненых. Лошади без всадников пристраивались на знакомые места и вместе со всеми мчались в атаку.

И вот, наконец, дрогнули белые. Тогда командующий ими генерал Сидорин ввел в бой конный корпус генерала Гуселыцикова, до этой минуты стоявший скрыто.

И опять 4-я дивизия внезапно попала под сильный фланговый удар.

«Спасай артиллерию! Переходи на другую позицию!» — успел крикнуть Городовиков Шаповалову, а сам помчался за стоявшей в резерве третьей бригадой, чтобы лично повести ее в бой.

Парма искала в степи раненых. Она только что встретилась со Стасей, сестрой из 6-й дивизии, такой хрупкой на вид девушкой, что иной пожал бы плечами, недоумевая, как. она могла попасть к таким отчаянным рубакам — буденновцам. Однако хрупкая Стася везла перекинутого через седло Маркозагавили с рассеченной и уже перевязанной головой. Видимо, меч не помог на этот раз великану. Сестры-подруги обменялись приветствиями и разъехались.

Вблизи послышался стон. Парма придержала лошадь. Неподалеку лежал человек — не поймешь, свой или белый. Девушка быстро спешилась и, накинув поводья на руку, склонилась над раненым. Это был казачонок, на вид лет пятнадцати, в фуражке с солдатской кокардой.

«Тоже мне вояка! — подумала Нарма. — Сам не знаешь, за что воюешь, чудак!..»

— А ну-ка позволь... — Она хотела повернуть раненого на бок, но тут послышался быстро приближающийся конский топот.

Нарма подняла голову. Прямо на нее, всплывая темными громадами на ярком фоне пожара, мчались огромные артиллерийские лошади... Запряженные по восемь коней в каждую пушку, в тучах пара и брызг талого нега, с раздувающимися ноздрями и гривами, с тяжелым храпом и топотом, сотрясающим землю, они казались огненными конями апокалипсиса, могущими смести все преграды... А там, в глубине, в погоню за ними развертывались из колонн казачьи полки.

«Порубят! Как есть порубят!!!» — ахнула девушка.

Артиллерия стремительно приближалась. Нарма видела часто мелькавшие, черные на снегу мохнатые ноги, запряжки орудий, надвигающиеся с невероятной быстротой. И вот, подсознательно ловя в их появлении победу, она вскочила в седло, поскакала навстречу и грудью встала на пути бешено мчащихся батарей, которые широким фронтом, с дробным гулом окованных железом колес и криками ездовых, рассыпавших по бокам подручных лошадей хлесткие удары плетей, страшной бурей во весь дух неслись на нее.

Впереди на рослом коне скакал широколицый всадник. Девушка узнала в нем Шаповалова.

— Стой! Стой! Куда? — отчаянным голосом закричала она.

— Позицию... Позицию меняю! — отвечал Шаповалов, дикими глазами посмотрев на нее.

— Смотри, целыми полками выходят! Порубят! Шаповалов оглянулся. Лицо его исказилось. Он понял, что ему угрожало. ~ — Стой! Стой! Сто-ой!!! С передков! К бою! — загремел он таким голосом, что вся эта огромная масса из сотен упряжных и верховых лошадей, пробежав еще немного и все уменьшая аллюр, остановилась как вкопанная, словно какой-то великан могучей рукой разом схватил ее # под уздцы.

Дивизион быстро развернулся налево кругом. — По кавалерии! Прямой наводкой! Картечью! Беглый огонь!!!

Громовой грохот ударил в степь сразу из двенадцати пушек...

Было видно, как лошади атакующих шарахались в стороны, поднимались на дыбы, падали навзничь, давя под собой седоков. Падали люди, контуженные, разорванные на куски. Иные мертвые силой инерции продолжали еще мчаться вперед...

Влево сквозь ползущий дым замелькали черные на фоне пожара значки 11-й кавалерийской дивизии. Оттуда, пригнувшись к луке, веером метнулись связные. Вправо выстраивала развернутый фронт конная бригада 20-й дивизии. Подходили еще какие-то конные части.

Но атака белых уже начинала захлебываться. Шаповаловские пушки, не переставая, гремели картечью. Сюда же перенесла весь свой огонь артиллерия 20-й стрелковой дивизии. Затем подоспел и 6-й конартдив. Огненный шквал, клубясь и кипя, покатился в сторону Атаман-Егорлыкской. Там уже все находилось в смятении. Сидорин бросил в бой свой последний резерв — образцовый офицерский полк, стоивший, по крайней мере, дивизии. На него и ударил Буденный с резервной бригадой. Это решила исход сражения. Растрепанные конные корпуса белых побежали на Посад Иловайский. Началось преследование разбитых армий Деникина к берегам Черного моря...

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

На Петроградских кавалерийских курсах ждали приезда инспекции. Первым эту новость принес еще третьего дня курсант Тюрин. С мальчишески возбужденным лицом он вбежал в эскадрон и, споткнувшись на ровном месте, крикнул:



— Ребята, Брусилов к нам едет!

Курсанты — многие уже спали — зашевелились. Дортуар — так по старому называли помещение эскадрона — наполнился гулом голосов.

Курсант Дерпа, прозванный Копченым за смуглый цвет кожи, приподнялся на локте и спросил у соседа по койке:

— Это кто ж такой Брусилов, браток?

— А ты разве не знаешь, Копченый? — удивился сосед. — В германскую войну фронтом командовал. Он в прошлом году к нам приезжал... Сейчас инспектор кавалерии. В германскую войну фронт прорвал. Одних пленных полмиллиона взял...

Дерпа хотел еще что-то спросить у товарища, но тот быстро вскочил и, накинув на плечи одеяло, побежал к Тюрину.

Тот, стоя у койки, над которой висела табличка с надписью: «Тут спал М. Ю. Лермонтов», рассказывал обступившим его курсантам.

— Ну да, я стоял как раз возле начальника курсов, когда дежурный принес телеграмму... Вру? Да с места мне не сойти, если вру! Какие вы чудаки, право, ребята... Есть еще новость, — говорил маленький Тюрин. — Получен приказ выдать всем курсам старую форму гвардейских полков. Мы получаем гусарскую. Завтра едут на склад.

Курсанты, в основном петроградская рабочая и учащаяся молодежь, с интересом приняли оба известия. О Брусилове многие были наслышаны, и всем хотелось увидеть его. Множество разговоров и толков породило также сообщение о новой форме. Большинство видело такую форму лишь на портрете Лермонтова, который окончил эту самую кавалерийскую школу в 1834 году и служил в гвардейских гусарах. Поэтому курсанты, накинув шинели, пошли в вестибюль смотреть на портрет, чтобы на месте разрешить возникшие споры. Оставшиеся пустились в разговоры о Брусилове.

Тюрин, маленький черноглазый курсант, на вид совсем мальчик, стоя посредине толпы, говорил одному из товарищей:

— Все же я никак не пойму, что заставило Брусилова пойти вместе с нами?

— А что?


— Так ведь он был генералом при старом режиме.

— Что же из этого, раз он честный человек, патриот. Тюрин с сомнением пожал плечами:

— Так-то оно так, понимаешь, но все ж таки он генерал.

— А Николаев?

— Какой Николаев?

— А ты разве не знаешь?

— Н-е-ет.

— Тоже ведь боевой генерал. Он командовал у нас бригадой в 7-й стрелковой дивизии. Попал к Юденичу в плен, когда мы отступали на Петроград. Тот ему дивизию предложил. А Николаев говорит: «Нет. Я сознательно с большевиками, пошел». Ну и повесил его Юденич в Ямбурге. А как вешали, он и говорит: «Вы отнимаете у меня жизнь, но не отнимете веры в грядущее счастье людей».

— Ну? Так и сказал?

— Слово в слово... Так что разные среди них есть. Я бы такому памятник во какой поставил.

— А что? И поставят, — подумав, заключил Тюрин. — Да-а. Есть же такие люди на свете...

— По местам! — крикнул дневальный. В открытых дверях показалась высокая сухощавая фигура дежурного командира Миловзорова, любимца курсантов. Он молча достоял некоторое время, выжидая, цока курсанты улягутся, потом притушил свет, оставив одну лампочку, и вышел в коридор.

— Копченый! — шепотом позвал Тюрин товарища.

— А? — откликнулся Дерна.

— Ты спишь?

— Сплю. А что?

— Ты понимаешь, какое дело... — быстро зашептал Тюрин, подтягиваясь к изголовью соседней койки. — Я все думаю, ведь войне-то скоро конец. Что же мы будем делать?

— Как то есть конец? Кто говорил? — спросил Дерпа, приподнимаясь на локте.

— Ты сегодня газету читал? — спросил Тюрин.

— Не успел. А что?

— Пишут, что конец гражданской войне.

— Да ты что, браток, сказился? А Деникин? А бандюки?

— Ну, эти не в счет. А у Деникина дела плохи — лапти складывает. Да вот слушай. — Тюрин зашелестел газетой, достав ее из-под подушки. Он приблизил ее к глазам и начал читать: — «...Взятие Екатеринодара венчает наши победы на Северном Кавказе, о размерах которых можно судить по тому, что в результате последних операций мы взяли в плен до семидесяти тысяч солдат и офицеров противника. Остается только рассеять остатки белогвардейских банд на восточном побережье Черного моря. Скоро в наши руки перейдут Майкоп и Грозный с их запасами нефти. Доблестная Красная Армия гонит и громит противника...»

А вот еще: «Трудящиеся России готовятся перекинуть все силы с фронта военного на хозяйственный, чтобы посвятить себя мирному труду...» Ну вот, слыхал? — спросил Тюрин, отрываясь от газеты и с глубокомысленным видом глядя на товарища. — Мирному труду, — повторил он. _ Дерна с насмешливым удивлением смотрел на него.

— Ну и чудной же ты, Мишка! — заговорил он, помолчав. — Треба, браток, знать, что говорит товарищ Ленин о капиталистическом окружении. Красная Армия будет существовать до самой мировой революции. Так что еще повоюемо... Ну, чего там еще пишут в газете?

— Ребята, да замолчите вы наконец! — сердито сказал чей-то голос. — И сами не спите и другим не даете.

Тюрин повернулся на бок, вздохнул и потянул на себя одеяло...

Когда все уснули, Дерпа завозился на койке, достал из-под подушки несколько книг и погрузился в чтение.

Прошло несколько дней.

Помощник дежурного командира курсант Алеша Вихров, высокий юноша лет восемнадцати, сидел за столом в дежурной комнате и читал «Героя нашего времени». Шел третий час ночи. Вокруг было тихо. Только отчетливо тикали над дверью часы, да ветер, налетая порывами, стучался в плохо закрытую форточку.

Вихров закрыл книгу. Он только что прочел «Бэлу» и теперь, подперев рукой голову, задумался над прочитанным. Внутренне переживая за обиженного Печориным Максима Максимовича, он сразу решил, что на месте Печорина обласкал бы доброго старика. «А правда ли, говорят, что в Печорине Лермонтов вывел себя? — думал Вихров. — Вряд ли, конечно... Хотя все может быть». Ему вдруг захотелось взглянуть на портрет поэта. Он поднялся из-за стола и, придерживая саблю, вышел в вестибюль. Здесь было темно. В эту холодную весну 1920 года улицы не освещались. Топлива было в обрез. Над Лермонтовским проспектом, как и над всем Петроградом, лежал густой мрак. И лишь над дальними крышами поднималась луна, бросая неясный, матовый отблеск на большой бронзовый памятник, стоявший в школьном сквере меж голыми липами.

Вихров отошел от окна и включил люстру. Вдоль потемневших стен проступили тускло отсвечивающие золотые рамы картин и портретов, кирасы с перекрещенными под ними прямыми палашами и чуть искривленными саблями, полуистлевшие штандарты полков — свидетели побед русской конницы, видавшие Бородино, Берлин и стены Парижа... Пройдя мимо картины, изображавшей штурм Шипки, Вихров подошел к портрету Лермонтова. Как хорошо было знакомо ему это большелобое лицо с темными усиками! Но теперь он смотрел на него не так, как обычно, а с чувством какого-то тревожного любопытства, словно хотел прочесть ответ на те мысли, которые так волновали его.

Часы гулко пробили три. Пора было делать обход.

Вихров отошел от портрета.

«А сколько раз он смотрелся в это самое зеркало!» — подумал Вихров, задерживаясь у большого стенного зеркала, вделанного в старинную черную раму. На этот раз зеркало отразило совсем юное, с розовым оттенком красивое лицо с прямым носом и синими глазами. Оглядывая надетую парадную гусарскую форму, он еще раз взглянул на портрет и, внутренне ощущая приятную близость к поэту, направился в свой эскадрон.

Пройдя длинным коридором, он остановился у одной из наполовину застекленных дверей и посмотрел через нее. На стуле около двери подремывал — клевал носом — дневальный. Неладно подогнанный меховой кивер с высоким тонким, как свеча, белым султаном съезжал ему на нос. Дневальный поправлял его сонным движением и вновь принимался кивать, словно с кем-то здоровался.

Вихров толкнул дверь и вошел в дортуар. Дневальный вскочил.

— А где дежурный по эскадрону? — спросил Вихров, оглядывая койки и узнавая на них знакомые лица спящих товарищей.

— У пирамиды, — показал дневальный, с трудом превозмогая одолевшую его зевоту и стараясь всем своим видом показать, что он даже и не думал дремать.

Вихров узнал маленькую фигуру Тюрина, который, увидя его, подхватил гремевшую саблю и заспешил к нему навстречу.

— Ну как у тебя? — спросил Вихров, когда Тюрин подошел и представился.

— На Шипке все спокойно! — бодро сказал Тюрин.

— А кто это не спит? — Вихров показал в дальний угол, где, обложившись книгами, спиной к ним сидел за прикроватной тумбочкой широкоплечий человек.

— Копченый. Я ему уже сколько раз говорил, чтобы спать ложился, а он, понимаешь, и слушать не хочет. Да еще грозится.

Вихров знал, что Дерпа имел только начальное образование, но, обладая огромной старательностью и большим самолюбием, он не хотел отставать от товарищей и просиживал ночи над книгами.

Вихров подошел к Дерпе и присел подле него на свободную койку.

— Ну, как дела? — спросил он участливо.

Сердито засопев большим носом, Дерпа взъерошил волосы.

— А чтоб она сказилась, чертова гипотенуза! — проговорил он с такой злобой в голосе, что, казалось, превратись сейчас гипотенуза в живое существо, он тут же изрубил бы ее на куски.

— Давай я тебе помогу, — с готовностью предложил Вихров.

Он взял табуретку, подсел к тумбочке и принялся втолковывать товарищу теорему...

— А ведь понял! Ей-богу, понял! — радостно заговорил Дерпа, когда Вихров закончил объяснение и отложил карандаш в сторону. — Как же ты, браток, все понятно объяснил! Вот спасибо, так уж спасибо... Слышь-ка, я тебе за такое одолжение полпайки хлеба дам! — объявил он решительно.

— Да ты что, смеешься? — сказал Вихров, улыбаясь и ласково глядя на товарища, которого очень любил за смелость и силу. — Тебе одному надо десять таких пайков. Ишь удивил!

— Я читал в газете сообщение Петрокоммуны: завтра всем рабочим будет выдано по ползайца, — вспомнил Тюрин. — Может быть, и нам перенадет?

— Пол зайца! — подхватил Дерпа. — Да я бы, братцы, сейчас один полкоровы съел! У меня от воблы уж ноги не ходят.

— Ничего, — успокоил Вихров, — скоро выпуск. Поедем по частям. Там будет лучше... Ну, ложись спать, Дерпа. До подъема три часа.

Он пошел из дортуара. Всюду на тумбочках и табуретах лежали аккуратно сложенные алые доломаны, ментики, рейтузы, медвежьи кивера с белыми султанами и красными шлыками. Вихров знал, что с обмундированием вообще было плохо, поэтому петроградскому гарнизону и была выдана как выходная парадная форма гвардейских полков, ранее хранившаяся на окружных складах.

Возвратясь в дежурную комнату, он прилег на продавленный с потертой кожей диван и начал думать, что скоро выпуск. Ему, как и многим его товарищам, хотелось получить назначение в Первую Конную армию, но не так давно произошли события, ставившие под сомнение подобное назначение. Газеты писали о новом походу Антанты, использовавшей для этой цели буржуазную Польшу. На западной границе уже шли бои. Поэтому, как думал Вихров, курсанты, подлежащие производству в красные офицеры, могли надеяться лишь на назначение в части Западного фронта. Первая же Конная стояла на далеком отсюда Северном Кавказе. Кроме того, он знал, что из прошлого выпуска лучших командиров направили в запасной полк для подготовки маршевых эскадронов, и теперь опасался, что и его ждет подобное назначение. Нет, в тылу он не останется. «А что, если самому Ленину написать?» — думал он, вспоминая о своей встрече с таким близким и простым человеком. Вихров стоял тогда в карауле в Смольном. Пост его находился у самого входа в актовый зал.

Теперь, вновь переживая эту встречу, он вспомнил, что Ленин прошел всего в двух шагах от него.

«Нет, нельзя Ленина беспокоить по таким пустякам, лучше напишу комиссару». Он поднялся с дивана, сел за стол и, найдя в одном из ящиков лист чистой бумаги, собрался было писать, но тут в дверь постучали, и чей-то глуховатый голос спросил разрешения войти. Вихров поднял голову. В комнату вошел тонкий, молодцеватый старик с расчесанной на стороны курчавой седеющей бородой. На нем был алый с желтыми шнурами гусарский доломан, синие рейтузы и сапоги с розетками. Медвежий кивер сидел чуть набекрень. В левой руке вошедший держал сигнальную трубу со шнуром и кистями. Это был трубач Гетман, старый служака, горячо любивший молодежь, старавшийся при каждом удобном случае рассказать что-нибудь поучительное.

Вместе с ним вошла пушистая сибирская лайка дымчатой масти. На шее у нее был синий суконный ошейник с золотым галуном. Собака вильнула хвостом и, подойдя к Вихрову, ткнула носом в его сапог.

— Здравия желаем, товарищ дежурный! — бодро поздоровался Гетман с добродушным выражением на лице и вытягиваясь так, словно ему было не семьдесят с лишним лет, а вдвое меньше.

Вихров предложил трубачу садиться.

— Приедет, значит, да... Давненько я его не видал, — вздохнув, сказал Гетман, присаживаясь на краешек стула и придерживая трубу меж колен.

Вихров насторожился. На его лице появилось живейшее любопытство.

— Родион Потапыч, а разве вы Брусилова знаете? Гетман поднял голову. Глаза его заблестели.

— А как же! — воскликнул он. — Да мы с Ликсей Ликсеичем сколько лет вместе служили. Попервам в турецкую кампанию в тридцатом Тверском драгунском полку. Он в эту пору был полковым адъютантом *. А потом в офицерской школе. Я при нем состоял в штаб-трубачах.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   45


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница