Александр Петрович Листовский



страница20/45
Дата22.02.2016
Размер8.92 Mb.
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   ...   45

Разговоры и смех смолкли. Все повернулись к дверям, в которые входил низенький подполковник с черными провалившимися глазами на почти квадратном бритом лице. На вошедшем был английский френч, бриджи и шнурованные до колен желтые ботинки на толстой подошве. Рядом с ним шла огромная овчарка. В ее страшных выпуклых глазах, казалось, горел дьявольский пламень.

— Я не помешал, господа? — учтиво спросил подполковник Туркул.

— Нет, отчего же! Мы всегда рады вас видеть, Эдуард Вольдемарович, — сказал любезно полковник. — Прошу вас к столу.

Туркул поклонился.

— Сейчас заходил в «Палас», — громко заговорил он, отодвигая стул и присаживаясь. — Боже, что там происходит. Весь отель ходуном. Музыка! Шампанского — разливанное море. А дамы! — Он поцеловал кончики пальцев. — Цвет России. Весь Петербург. — Он улыбнулся, показав крупные зубы.

— А мы вот без дам. Нельзя. Все-таки штаб, — заметил полковник.

— Терпеть не могу этого подлеца, — тихо сказал сидевший на противоположном конце седой есаул. — Такой, улыбаясь, застрелит и все такое прочее. А собака — сущая ведьма.

— Да. Я предпочел бы с ней не встречаться, — подхватил его сосед, молодой капитан в английском френче.

Поймав на себе взгляд есаула, овчарка глухо зарычала. Шерсть поднялась у нее на спине.

— Тубо, Диана! — прикрикнул Туркул.

Собака с подавленным рычанием присела на задние лапы.

В наступившей тишине послышался на улице конский топот.

Сотник Красавин подошел к окну посмотреть.

— Что там? — поинтересовался Туркул.

— Конница, господин подполковник.

— Казаки?

— Не видно. Но что-то много. Побольше полка.

— Хорунжий Табунщиков, потрудитесь узнать, что за часть вошла в город, — сказал курносый полковник появившемуся в дверях адъютанту.

— Слушаюсь. Только я хотел доложить...

— Что такое?

— Связь не работает, — сказал адъютант.

— Опять порыв? — Полковник быстро взглянул на него. — Ну хорошо, вы сначала узнайте, а потом распорядитесь о связи.

Адъютант вышел.

— Господа, господа, что это вы замолчали? — весело заговорил полковник, оглядываясь. — Еще успеем намолчаться в могиле, а сейчас пить, пить, господа!.. Эдуард Вольдемарович, разрешите вам водочки?.. Купец Барышников пожертвовал сорок ящиков для нашей доблестной армии, — пояснил он, наливая рюмку Туркулу. — Еще старый запас. Николаевская.

Комната наполнилась говором. Зазвенели рюмки, застучали ножи.

Подогретые вином, офицеры предались воспоминаниям.

—... А вот у нас, господа, в шестнадцатом году зав-химдив генштаба полковник Мандрыка...

— Какой это Мандрыка? Конный сапер?

— Ну да, маленький такой, с медвежьими глазками. Он еще после февральской революции из дани времени на улице яблоки ел. Так он в шестнадцатом году привез в интендантство требование на четыре ведра спирта для химслужбы.

— На четыре ведра?!

— Ну да. А что вы хотите? Привез на четыре, а получил два. Так он решил одно ведро сам выпить, а другое свезти в штаб дивизии для начальства.

— А-а! Знаю эту историю! — подхватил чернявый капитан. — Он тогда еще пьяный на третий этаж на лошади въехал?

— Не на третий, а на второй.

— Ну, это не имеет значения... Я знаю всю эту историю. Он только въехал, а тут навстречу адъютант главнокомандующего полковник Абаза, который сапоги украл.

— Позвольте, дайте сказать! Не он украл, а у него украли в поезде.

— Ну, это неважно — кто у кого. В общем, человек чем-то замаранный.

— Так вот... — Пробка от шампанского так громко хлопнула, что рассказчик вздрогнул, посмотрел вокруг бессмысленными глазами и, как это часто бывает, потерял нить разговора, потянувшись к бутылке...

— Слушай, Мишка, верно говорят, что ты расстрелял в Старочеркасской две сотни казаков? — спрашивал Злынский сидевшего с мрачным видом сотника Красавина.

— Ну и что? Ну расстрелял!

— За что?

— Как за что?! А хотя бы за семнадцатый год... Такую возможность пропустили, сволочи, когда третий конный корпус шел на Петроград! А? Им надо было душить красных в самом начале, а они что? На агитацию поддались? Как же, товарищи, мол, долой войну, бей офицеров! — Красавин зло выругался. — А, сукиного сына! Они, только они во всем виноваты... Да все они большевики!

— Ты уверен?

— А черт их разберет, сволочей...

Действительно, сотник Красавин 20 декабря лично расстрелял в станице Старочеркасской около двухсот казаков, заподозренных в симпатиях к красным и заключенных в подвал. Это было сделано им с провокационной целью, так, словно бы расправу произвели большевики. Но расстрел получил огласку, и злодейские действия сотника обернулись против белых. На следующий день сотня казаков из гундоровской дивизии в полном составе перешла на сторону красных. Красавин уже знал, что начальство недовольно его самоуправством, и теперь в ожидании внушения мрачно хлопал рюмку за рюмкой.

В зал вошел пехотный поручик. Он отдал честь и, лавируя между столиками, подошел к есаулу.

— Разрешите? Тут свободно?

— Пожалуйста, пожалуйста, поручик, — радушно пригласил есаул, а сам подумал: «Боже мой, какой нос! Бывают же такие носы... Черт знает что такое. Не то нос, не то редька!»

Поручик втиснулся между есаулом и капитаном в английском френче и налил себе большую рюмку водки.

— Ваше здоровье, господа, — поручик умело опрокинул рюмку в рот, понюхал хлебную корочку и тут же вновь наполнил рюмку.

— Хорошо, господа! Ах, как хорошо. А тем более после окопов.

— А вы откуда, поручик? — поинтересовался капитан.

— Из-под Батайска. У меня тут брат в оперативном отделе, — отвечал тот, повторяя прием и опять не закусывая. — Мост через Койсуг поврежден, и вот задержался... Господа, слышали новость? — спросил он, понижая голос чуть не до шепота.

— Какую? — спросил есаул.

— О генерале Станкевиче, который у большевиков служил.

— Ваша новость, поручик, с большой бородой, — сказал капитан. — Генерал Станкевич повешен еще в октябре.

— Да, да. Он повешен на телеграфном столбе станции Становой колодезь, — уточнил поручик.

— Там у них еще один есть, ну, мы и до него доберемся, — продолжал капитан.

— Вы кого имеете в виду? — спросил поручик.

— Брусилова.

— Сволочь! Берейтор! — махнул рукой поручик и вновь потянулся к бутылке.

— Нет, уж это вы оставьте, поручик! — строго сказал седой есаул. — Славу Брусилова никто не имеет права принизить! Это один из умнейших людей. Судьбы Отечества простираются далеко. Надо быть честным человеком и говорить так, как оно есть!..

— А сынка-то его мы все-таки... расстреляли, — усмехнулся поручик, щелкнув пальцами. — Командовал эскадроном у красных и попал в наши руки совершенно случайно. Вестовые внесли на подносах груды мороженого — пожертвования ростовских купчих. Послышались восторженные восклицания. Офицеры разливали по рюмкам коньяк, догадываясь, что за мороженым, как обычно, последует черный кофе...

— Нет, есаул, вы не правы, — говорил ротмистр Злынский седому есаулу с лысой головой. — Или мы, или они. В этом неумолимая логика. Следовательно, никакой пощады быть не может. Я пленных категорически не беру. К стенке — и без всяких эмоций,

— Но поймите, ротмистр, -— есаул приложил руку к груди, — не в натуре русского человека убивать пленных. Помните: лежачего не бьют. И как можно убивать храбрых людей? Сам кровожадный Батый, ж тот щадил смелых.

— Ну, то Батый, а то гражданская война... Что? Идеи? Да какие у них идеи? Им только убивать, разрушать. Никогда не поверю, что они смогут что-либо созидать... — Злынский махнул рукой. — Эх, гибнет Россия!

— Россия? — Есаул быстро взглянул на него. — А знаете, ротмистр, они ведь тоже за Россию воюют.

— Что-с? — Злынский усмехнулся.

— Да, да, представьте себе. Взяли в плен раненого буденновца. Ну, допрашивают, конечно. Я тоже пришел в штаб послушать. И что же вы думаете? «Мы, — говорит, — за Россию воюем. За справедливость», и все такое прочее. «А вы за что?» Не дал, понимаете, полковнику рта раскрыть. Смелый человек! Другой бы стал вилять, притворяться, а этот правду в глаза режет.

— Правду? — Злынский толкнул локтем Красавина.

— Ну вот, — продолжал есаул, — а тут Туркул входит. «Дайте, — говорит, — я сам его допрошу». Я вышел на минуту. Вдруг слышу крик. Вхожу. А собака уже истерзала его. Ужас!.. Нет, нет, ротмистр, так нельзя. Это позор!

— Э, нет, есаул, пустяки говорите, — перебил его сотник Красавин. — Я рад бы сам иметь такую собачку. Помнишь, Васька, — обратился он к Злынскому, — в прошлом году под Дубовкой мы взяли в плен мальчишек-курсантов? Так Дианочка отчетливо над ними сработала. Зачем зря тратить патроны?

— Нет, господа, так нельзя!

— Ого, есаул, а ведь от вас припахивает большевистским душком, значительно проговорил сотник Красавин…

— Нет, — возразил есаул, — какой я большевик! Но это же русские люди, и я не могу...

Русские люди! — злобно перебил сотник Красавин. — Это не русские люди, а хамы! Дерьмо!.. Нет, дайте время — мы загоним их на свое место, И лопаткой, лопаткой по заду!

— Ладно, будет спорить, — примиряюще сказал Злынский. — Давайте помянем государя императора. — Он потянулся к бутылке.

Послышался быстрый стук шагов. Все подняли головы. В комнату вбежал адъютант.

— Господа! — крикнул он, задохнувшись. — Красные в городе!

Полковник побледнел.

_ Что? — Он откинулся в кресле. — Что вы говорите?

— Так точно. Полно кавалерии. Очевидно, Буденный... Да вот они, слышите?

За дверью застучали шаги.

Первым, уронив стул, вскочил сотник Красавин. Он кинулся в соседнюю комнату. За ним, гремя шпорами, бросилось несколько офицеров. Послышался звон разбитого стекла, выстрелы, крики. Офицеры толпой повалили обратно.

— Конец. Окружены, — сказав курносый полковник. Дверь распахнулась. Держа гранату над головой, в комнату спокойно вошел Дундич.

— Руки! — крикнул он резко. — Ну? Кто там в карман полез? Стоять и не двигаться!

Комната наполнилась бойцами с винтовками, с обнаженными шашками. По приказу Дундича они сноровисто обезоруживали пленных.

Грянул выстрел.

— Кто стрелял, такие-сякие? — бешено закричал Дундич, весь рванувшись вперед.

— Полковник Лобода застрелился, — глухо сказал чей-то голос.

В эту минуту перед Дундичем взвилось что-то мохнатое, послышался дикий визг, и вс0 смолкло.

Не понимая, что случилось, Дундич оглянулся. У его ног лежала большая собака. Она еще судорожно дергалась. Кровь била черным ручьем яз перерубленной шеи.

— Немножко бы — и не успел, товарищ комполка, — говорил чубатый боец, словно оправдываясь. — Она ж на вас кинулась. Вот этот гад команду ей подал. — Он показал на Туркула окровавленной шашкой. — Я слышал.

— Побить их всех, паразитов!

— Чего их в плен водить? — зашумели бойцы.

— Тихо! — сказал Дундич. Его молодое красивое лицо с падающими из-под кубанки на лоб темными волосами исказилось гневом. Он вплотную подошел к начальнику контрразведки и, заглянув ему в глаза, коротко спросил:

— Подполковник Туркул?

— Так точно, — ответил Туркул, отводя налитый смертным ужасом взгляд.

— Этого взять под усиленный караул, — распорядился Дундич. — А ну, товарищи, выводите их на улицу... Парад але, пожалуйста, марш! — добавил он, усмехнувшись.

Мимо него потянулись офицеры с мрачными, окаменелыми лицами. В последних рядах шел старик есаул, который с самого начала появления Дундича пристально смотрел на него. Теперь Дундич, пропускавший мимо себя офицеров, в свою очередь, почти вплотную увидел его.

— Есаул Конкин? — воскликнул Дундич, не веря глазам. — Пожалуйте, пожалуйте сюда, — говорил он, беря за руку есаула и выводя его из рядов.

— Поручик Дундич? — спросил есаул. По его старческому, в морщинах, лицу промелькнула улыбка. — То-то я стою смотрю — кто-то знакомый. Впрочем, вы здорово переменились с тех пор, как мы с вами сидели в австрийском плену.

— Скажите, есаул, как это вы с ними связались?

— Ну, знаете, я здесь совершенно ни при чем, — взволнованно заговорил есаул. — Жил себе тихо, мирно. Как говорится, век доживал и все такое прочее. У меня здесь на Садовой чувячная мастерская. Артель, так сказать. Я, жена и дочь Маша. Шили чувяки, на базаре продавали. А тут Деникин мобилизацию объявил. Я говорю — старик, сердце больное, ревматизм, склероз. Какое там! Годен, и все тут. В оперативный отдел посадили, бумажки писал всякие разные... И вот, изволите видеть... — есаул, пожав плечами, развел руки в стороны.

— Ничего, есаул, вы не волнуйтесь, — сказал Дундич с мягкой улыбкой. — Я потом разберусь с вашим делом и думаю, что вы сможете вернуться в артель.

Он оглянулся, кого бы позвать, поручил старика одному из бойцов и быстрыми шагами вышел из комнаты...

Сотник Красавин и Злынский, уйдя от облавы, бежали вниз по Таганрогскому проспекту. Там, у Дона, близ старой пристани, стояли штабные броневики. Там было спасение.

«Скорее! Скорее! Ох, не поспеть!» — думал Злынский, слыша за собой далекий топот бежавших людей. От быстрого бега спирало дыхание, под сердце подкатывало, и он уже стал задыхаться, когда впереди, на белом фоне Дона, отчетливо обозначились черные силуэты бронемашин.

Три тяжелых пушечных «фиата», видимо, никем не охранялись, потому что на оклик Красавина никто не отозвался.

— Напились, дьяволы! — заключил сотник. — Васька, ведь ты как будто знаешь машину? — спросил он Злынского.

— Откуда ты взял? Никогда не приходилось, — возразил ротмистр, отрицательно качнув длинной головой.

— А, сукиного сына!.. Постой, кто это? — Красавин направился навстречу шатающейся во мраке фигуре человека. — Кто идет? — спросил он, приглядываясь.

— Унтерцер Сизов, господин сотник! — бойко отвечал унтер-офицер, узнав Красавина по голосу. — С пр... эк!. с прраздничком вас!

— Заводи быстро машину! — распорядился Красавин. — Ну, живей!.. Как думаешь, лед выдержит? Нам на ту сторону.

— Прр... пер... перрреедем, господин сотник.. -. Хоррро-шее винцо!

— Иу, разговорчики! Быстрей заводи!

— Уж куда быстрей... моментом... — пьяно бормотал унтер, возясь у машины. — Не извольте беспокоиться. На тр... на трретьей скоррости пррредоставим... Не утопнем. Нет... В первый раз, что ли... Пожалуйте садиться!

Сотник полез вслед за ним в броневик.

— Васька, а ты стой и смотри в люк, — говорил он Злынскому. — А то как бы нам не попасть... Ты что, болван?! — крикнул он на Сизова, зажегшего фары. — Туши свет, идиот! Пьяная морда!

Тяжелый «фиат», стреляя газом из выхлопной трубы и весь окутываясь прогорклым дымом бензина, рванулся с места, выкатившись на хрустнувший у берега лед.

— Ну, как там дорога? — донесся до Злынского снизу глухой голос Красавина.

— Хорошо! Прямо держи! — отвечал Злынский. Он стоял над открытым люком и под неясным светом месяца вглядывался во мрак, стараясь рассмотреть, нет ли впереди полыньи.

Машина прибавила скорость. Но тут над Доном словно лопнул артиллерийский снаряд. Шагах в двадцати скользнула, как молния, черная трещина. Отчаянным прыжком Злынский выскочил из люка и, согнувшись, отбежал в сторону. Вновь послышался грохот. Злынский оглянулся. Броневик с шипеньем быстро скрывался под лед. С тихим плеском сомкнулась вода. С минуту в ней что-то бурлило, потом на поверхности всплыл масляный круг...

Покачиваясь и ухватившись за голову, Злынский побежал на тот берег реки...

В это же время с противоположной окраины в город входил длинный обоз. Вместе с ним ехали офицеры, отпущенные с фронта по случаю праздника. В пути произошла неожиданная задержка, вызванная неисправностью моста через Койсуг, и поэтому все ехавшие находились в скверном расположении духа. Вдобавок ко всему квартиры, предназначенные для приезжих, оказались занятыми. По этой причине в остановившемся обозе шли разговоры в повышенном тоне.

— Это черт знает что такое! — бушевал генерал в енотовой шубе. — Вечно у нас перепутают! И чего смотрит комендант?!

— Совершенно верно изволили заметить, ваше превосходительство, — угодливо произнес стоявший рядом штабс-капитан. — Совершенно беспардонное свинство! Люди устали, замерзли, а квартир не предвидится. А в гостиницах, говорят, все забито. Негде ступить.

Слова его подхватил нестройный хор голосов:

— Безобразие!

— Не подыхать же нам на улице!

— Перестрелять тыловую сволочь!

— Где комендант?

— Позвать сюда коменданта!

Из темноты надвинулся большой всадник в папахе и бурке.

— Кто тут шумит? — спросил он внушительным голосом. — В чем дело?

— А вы кто такой? — спросил генерал.

— Я комендант города, — отвечал всадник, нагибаясь с седла.

— Господин комендант, извините, не знаю, как вас по чину, — загремел генерал. — Потрудитесь прекратить это безобразие! Я буду жаловаться. Квартиры по этой улице предназначены моим офицерам, а их тут заняли самовольно какие-то части.

— Не самовольно. Я приказал.

— Вы?! Позвольте, да как вы смели, милостивый государь, отменить приказ главнокомандующего?! Да вы, вы знаете, кто я?! Да я вас!..

— Не шумите! — Всадник повысил голос. — Все, кто прибыл в город, подойдите ко мне. Я распределю всех по квартирам.

Офицеры сбились толпой вокруг коменданта, в то время как какие-то всадники, появляясь из темноты, окружали их плотным кольцом.

— Позвольте, — не унимался генерал, — я не хочу никаких других квартир. Потрудитесь выполнить распоряжение штаба главнокомандующего.

— Не шумите! — повторил всадник внушительно. — Город занят красной Конной армией. Я начдив Пархоменко. Сдать оружие. Все вы арестованы...

Разоружив ошеломленных офицеров, Пархоменко слез с лошади и поднялся по ступенькам крыльца выходившего на улицу одноэтажного дома, в котором он приказал временно расположить военную комендатуру.

Спустя некоторое время адъютант начдива, недавно прибывший с курсов черноглазый командир, составлял сводку захваченных пленных.

— Ну, сколько у тебя получается? — спрашивал Пархоменко, глядя, как перо адъютанта ловко бежит по бумаге.

— Много, товарищ начдив, сотни три наберется. Сейчас подытожу.

— Погоди подытоживать, — остановил начдив, услышав топот за дверью, — еще кого-то ведут.

Конвойные ввели в комнату четырех офицеров.

— Где вы их взяли? — спросил Пархоменко.

— Да на подводе, товарищ начдив, — отвечал старший конвоя, беря винтовку к ноге. — Мы идем, а они наустречу. Из Батайска ехали. Так энтот, — он показал на безусого офицера, — энтот спрашивает: «Игде тут девочки есть?» Мы говорим: «Идемте, мы вас доведем». Ну, вот и привели. — Он усмехнулся в усы.

— Ничего не понимаю, — растерянно заговорил офицер. — Тут какое-то недоразумение... Как вы могли сюда попасть, господа?. э... извините, товарищи?

— Тебе, гад, товарищ — волк тамбовский! — резко сказал конвоир.

— Нет, почему?.. Разве мы не понимаем?.. Гм... Конечно... Но как-то странно. А? Вы не находите?.. — путаясь и пожимая плечами, говорил офицер, в то время как его товарищи угрюмо молчали. — Фу! — он взялся за воротник. — Нельзя ли у вас воды попросить? Будьте добры.

— Принесите, — распорядился Пархоменко.

Один из конвойных сходил на кухню, принес ведро воды и железную кружку. Офицеры, столпившись вокруг ведра и тяжело отдуваясь, кружка за кружкой пили, как лошади...

С раннего утра по всему Ростову загремела стрельба. Опомнившиеся белогвардейцы дрались в домах, в подворотнях. От вокзала доносились пулеметные очереди. Там, заняв пакгаузы, отчаянно сопротивлялся офицерский полк. Но конармейцы упорно добивали противника. По улицам гнали большие толпы пленных, везли трофейные пушки. Окутываясь смрадным чадом, ползли, грохоча по булыжнику, пленные танки.

Следующий день принес в город спокойствие. Вышедший из подполья комитет большевиков возглавил ревком.

У отеля «Палас», где обосновался полевой штаб Конной армии, стояли подседланные лошади. Звеня шпорами, бойцы сновали по лестницам.

Зотов при свете лампы перечитывал донесение в центр.

За дверью послышались шаги. Зотов поднял голову. В комнату вошли Буденный и Ворошилов.

— Ну как, Степан Андреич, готово? — спросил Ворошилов, снимая бекешу и вешая ее на крючок.

— Так точно: — Зотов поднялся со стула и подал Ворошилову бумагу с мелко напечатанным текстом.

— Давайте прочтем, Семен Михайлович, — предложил Ворошилов, — может быть, что и пропустили.

Он присел к столу и стал читать вслух.

В обширном донесении, адресованном Ленину, сообщалось о взятии Конной армией городов Ростова и Нахичевани с захватом в плен десяти тысяч солдат и офицеров противника, танков, артиллерии и колоссального обоза.

«Противник настолько был разбит, что наше вступление в города не было даже замечено им, — читал Ворошилов, — и мы всю ночь с 8 на 9 января 1920 года ликвидировали разного рода штабы и воинские учреждения белых...»

Далее сообщалось, что только сильнейшие туманы помешали преследовать противника и дали ему возможность уничтожить переправы через реку Койсуг у Батайска. Переправы через Дон и железнодорожный мост целы...

— Кстати, мост взят под охрану? — спросил Ворошилов, прерывая чтение и взглядывая на Буденного.

— Я еще тогда распорядился, — сказал Буденный. — Охрану несет штабной эскадрон четвертой дивизии.

— Ну и прекрасно... — Ворошилов пробежал донесение. — А ведь подробно написали. Ну, это хорошо. Владимир Ильич любит, когда пишут подробно.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Буденный. Дверь распахнулась. Вошел Пархоменко.

— Ну, что хорошего, комендант? — спросил Буденный, пытливо оглядывая начдива.

— Разрешите доложить, товарищ командующий, — сказал Пархоменко, прикладывая руку к папахе, — в городе наведен полный порядок. Части расквартированы.

С улицы донеслись звуки духового оркестра.

Ворошилов поднялся, прошел через комнату, раскрыл дверь и вышел на балкон. Вниз по Садовой сплошной колонной шла конница. Под светом месяца всадники, подкачиваясь в седлах, ехали по шестеро в ряд.

«Да, — думал Ворошилов, любовно глядя на бойцов, — мы одержали большую победу, но еще придется, придется побиться...»

Музыка смолкла. Постукивали сотни копыт. Гремели тачанки, орудия, зарядные ящики. Поблескивая на наконечниках значков и знамен, на колонну лился тихий мерцающий свет.

Полк проходил и, как видение, таял во мраке. Все слабее становились журчащие звуки подков по булыжнику, Наконец они смолкли. Все вокруг замерло. И только месяц продолжал светить над засыпающим городом...

15

Степан Харламов не задержался в госпитале. Не прошло двух месяцев, как он вернулся в полк. И вот он сидел в небольшой хате вместе с товарищами, тут набилось не менее тридцати человек, и с улыбкой слушал Митьку Лопатина, который, потряхивая упавшим на нос рыжеватым вихром, рассказывал сидевшим и лежавшим товарищам:



— Было это, чтобы не соврать, в июне восемнадцатого года. Служил я тогда в Красной гвардии, в конном отряде товарища Сарычева.

Шибко хороший был командир. Все, бывало, говаривал: «Одно нынче лучше двух завтра». Да. И вот аккурат под Луганском у нас бой произошел. Разбили нас немцы. И товарища Сарычева убили. А у меня коня подвалили. Спешили, значит. Иду, думаю — как бы мне совсем тут не остаться. Помните, какой голод был? А я третьи сутки не евши. Это ж известно: брюхо — злодей, старого добра не помнит. И вот иду, иду, и вдруг что такое? Кругом битые лежат. Наши, немцы. «Максимка» брошенный. Пушка подбитая. И как есть ни одного живого человека. Видно, большой бой был. Даже жутко мне стало... Вдруг гляжу — конь под седлом пасется! Шибко охота было мне поймать того коня. Только я к нему, а он — хвост трубой и от меня! Все же я его обратал. «Ну, — думаю, — теперь я с конем». И только собрался на него садиться, гляжу — конный бежит. Личность строгая, в усах, весь в черную кожу одетый. На груди, вот это место, знак какой-то.

— Кто же это был? — спросил один из бойцов.

— Погоди, по порядку. — Митька Лопатин бесцеремонно затянулся самокруткой соседа и продолжал: — Подъезжает ко мне этот самый человек и спрашивает; «Откуда ты такой приблудился?» Тут я ему все как есть рассказал.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   ...   45


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница