Александр Петрович Листовский



страница17/45
Дата22.02.2016
Размер8.92 Mb.
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   45
ЧАСТЬ ТЕКСТА УТРАЧЕНА
— Не командующий, а его коновод, ординарец. Нестерович вышел но нужде, а коновода на проводе оставил — в случае чего, мол, доложи. А тот решил сам покомандовать, за что, видно, и получил нахлобучку. Вот и вся штука.

— Значит, левым флангом по правому? — смеялся Буденный. — Вот это да! Прямо сказать, стратегия!

— Слушайте! — Зотов настороженно повернулся. Под окнами замер конский топот.

В ту же минуту послышались шаги, и быстро вошедший связной доложил о приезде командующего.

— Где он? — спросил Буденный.

— Сюда идут... Да вот они, — кивнул связной в сторону улицы, откуда уже доносились перекликающиеся голоса и скрип саней.

Буденный поднялся, сказал Зотову остаться и вместе с Матузенко, заспешившим на всякий случай к себе в штаб дивизии, вышел на улицу.

Под неясным светом месяца шевелились угловатые группы людей, мигали фонари, то выхватывая из тьмы то конские морды во взмыленных удилах, то широкие пар окутанных паром всадников, сидевших на его, Буденный пошел навстречу ездой лошадях


ЧАСТЬ ТЕКСТА УТРАЧЕНА
— За угощенье не взыщите, товарищи, — извинился Буденный. — У нас по-походному.

— Вот это замечательно — с дороги чайку, — весело произнес Егоров, потирая озябшие руки.

— Э, братцы, так можно, понимаете, и не по-походному жить, — сказал Ворошилов, оглядывая стол. — А чего понаставили! Только хлеба что-то маловато у вас.

— А мы люди негордые — хлеба нет, так пирогов можем поесть! — усмехнулся Щаденко.

Все, шумно двигая стульями, сели к столу.

Степан Андреевич Зотов по скромности поместился за самоваром. Отсюда он хорошо видел, как Сталин, нагнувшись, тихо говорил что-то Щаденко и как тот, соглашаясь, кивал головой. Зотова мучила мысль, как бы гости не обиделись, что их не встретили как следует быть. Однако приехавшие не думали сердиться, наоборот, разговор за столом принимал все более задушевный характер.

Егоров рассказывал о своей недавней встрече с Лениным.

— Признаться, товарищи, когда я шел к Владимиру Ильичу, то волновался, — говорил Егоров, закуривая. — Но он расположил меня к себе с первого слова, ибо прост он чрезвычайно. Повел разговор со мной так, будто мы старые друзья, и, знаете, засыпал меня вопросами. Его интересовало буквально все: и настроение войск, и питание, и снаряжение, и дисциплина, и то, и другое...

— Товарищ командующий, скажите, как чувствует себя Владимир Ильич? — спросил Щаденко.

— Великолепно! Вы бы послушали, как он смеется. Я рассказал ему один смешной случай, в разговоре пришлось, так он так и закатился от смеха. Это замечательной души человек...

На следующий же день на квартире Буденного состоялось объединенное заседание Реввоенсовета Южного фронта и Конной армии. Сталин выступил на этом заседании с докладом о международном положении. Потом он познакомил собравшихся с обстановкой на фронте.

Разгром конным корпусом Буденного белых под Воронежем и Касторной и удачные действия группы Орджоникидзе под Кромами не только остановили движение Деникина на Москву, но передали инициативу действий в руки красного командования, вбив клин между донской и добровольческой армиями белых.

Большая комната, где происходило заседание, была полна народу. Места за столом всем не хватило, и многие разместились на лавках, табуретках и даже на стоявшем у стены сундуке.

... Прения подходили к концу.

Слушали выступавшего начштаба одной из дивизий.

— По моему мнению, — бойко говорил он, молодой худощавый человек, — не следует немедленно наступать на Донбасс. Донбасс — наша опора, и оттого, как скоро мы туда придем, положение вряд ли изменится... Перед операциями в Донбассе следует несколько задержаться, подтянуть тылы, пополниться и уж потом бить сосредоточенными силами. А то так будет трудно...

— Вы, дорогой мой, извините, но ни черта не понимаете, — заговорил Ворошилов, с убийственной иронией глядя на начштаба. — Трудно, трудно... Конечно, трудно! Но если мы не будем сейчас неотступно бить белых, а лишь подтягиваться и организовываться, то они покажут нам тогда трудности в Донбассе. Нам надо молниеносно проскочить Донбасс. Люди там наши, а есть там нечего. Вот когда Донбасс станет свободным и останется за нашим тылом, тогда он действительно станет нашей опорой и даст нам десятки тысяч новых бойцов.

— А как же мы пойдем туда, когда там есть нечего? — спросил начальник штаба.

Ворошилов карими прищуренными глазами насмешливо посмотрел на него.

— Не беспокойтесь, товарищ, — сказал он с твердой уверенностью. — На моей родине ребята хорошие. Они последнее отдадут и нас как-нибудь накормят.

— Разрешите мне? — спросил Тимошенко, поднимаясь над столом всей своей огромной фигурой. — Вот тут товарищи говорили о старом и новом планах разгрома Деникина. Прошу пояснить: какая разница между этими планами? — попросил он, взглянув на Буденного.

— Я отвечу на этот вопрос, — сказал Сталин.

Он склонил голову набок, закурил трубку и подошел к большой карте, лежавшей на столе.

— Старый план, товарищи, предусматривал контрнаступление на Деникина от Царицына на Новороссийск через Донские степи, — начал он, наклоняясь к карте и концом мундштука показывая направление наступления: — Нечего и доказывать, — продолжал он, выпрямляясь, — что этот сумасбродный план, предполагаемый поход в среде, вражеской нам, в условиях абсолютного бездорожья грозил нам полным крахом. Этот поход на казачьи станицы, как это показала недавняя практика, мог сплотить казаков против нас вокруг Деникина для защиты своих станиц, мог лишь создать армию казаков для Деникина.

Сталин прошелся по комнате, вновь остановился у карты и продолжал при общем молчании:

— Именно поэтому решено старый план заменить планом основного удара через Харьков, Донецкий бассейн на Ростов. Какие он дает преимущества? — Сталин помолчал. — Во-первых, — заговорил он, — здесь мы имеем среду, не враждебную нам — наоборот, симпатизирующую нам, что облегчит наше продвижение; во-вторых, мы получаем важнейшую железнодорожную сеть, донецкую, и основную артерию, питающую армию Деникина: линию Воронеж — Ростов; в-третьих, этим продвижением мы рассекаем армию Деникина на две части, из коих добровольческую оставляем на съедение Махно, а казачьи армии ставим под угрозу захода им в тыл; в-четвертых, мы получаем возможность поссорить казаков с Деникиным, который в случае нашего успешного продвижения постарается передвинуть казачьи армии на запад, на что большинство казаков не пойдет; в-пятых, мы получаем уголь, а Деникин остается без угля... Вот каковы в основном преимущества нового плана, товарищи...

По комнате пронесся одобрительный говор. Командующий фронтом Егоров поднял руку. — Товарищи! — заговорил он. — Наша задача сейчас заключается в том, чтобы разорвать фронт противника на две части и не дать Деникину отойти на Северный Кавказ. В этом залог успеха. И эту задачу мы возлагаем на Первую Конную армию. — Он взглянул на Буденного. — А когда мы, разбив противника на две части, дойдем до Азовского моря, тогда будет видно, куда следует бросить Конную армию — на Украину или на Северный Кавказ...

Светало. В морозном тумане поднималось над степью красное солнце.

Визжа колесами, по селу проезжали тачанки. Скрипели ворота. Бойцы выводили из дворов лошадей и, переговариваясь, выстраивались колонной по три.

— Са-дись! — донеслась команда начдива.

Бойцы закидывали поводья и поспешно садились. Полки с места рысью вытягивались в сторону площади. Оттуда доносились звуки оркестра. Там, на фоне вьющихся под ветром знамен, стояли Сталин, Ворошилов, Буденный и еще какие-то люди, по виду рабочие. Колонна с быстрым топотом хлынула на площадь.

— Что? Что он говорит? — заговорили в рядах, услышав, что Ворошилов крикнул что-то скакавшим мимо бойцам.

— К победе зовет! За Донбасс, говорит! — крикнул ехавший на фланге Ступак.

Громкий крик покатился вдоль колонны:

— Урра-а! Даешь Донбасс! Урра!!

Над рядами взметнулись блестящие в лучах солнца клинки.

Мимо Маринки, как в тумане, мелькнули знамена, знакомые лица, и она оглянулась, чтобы еще раз посмотреть. Но впереди поскакали галопом, взвихрилась снежная пыль, и она, оглянувшись, успела заметить только маленького парнишку в коротеньком полушубке, заячьей шапке и валенках, который в стремительном движении, весь подавшись вперед и раскинув руки, словно хотел кого-то обнять, горящими неизъяснимым восторгом глазами смотрел на скачущих мимо буденновцев...

Впереди черной лентой извивалась колонна головного полка.

12

В большой светлой комнате сидело на лавках десятка два человек, по виду рабочие, в кожаных тужурках, полушубках, в видавших виды солдатских шинелях, крепко перехваченных поясными ремнями. Все слушали Ворошилова, который, стоя за столом, говорил:



— Нам мало одной лихости. С партизанщиной надо кончать. Нужно воспитывать людей. Из неграмотного делать грамотного, из несознательного — сознательного, из преданного — активного бойца и коммуниста.

Он, двинув стулом, прошелся по комнате и, вновь остановившись у стола, заключил:

— Нам нужны люди, которые хорошо разбираются, с кем и за что они сражаются...

— Разрешите два слова, товарищ Ворошилов? — спросил, поднимая руку, пожилой рабочий в артиллерийской шинели.

— Я вот по поводу чего, — заговорил он, получив разрешение, — я хочу сказать, что хотя все мы, прибывшие в Конную армию, молодые политработники, не по летам, конечно, но все ваши указания, товарищ Ворошилов, выполним, как полагается... Тут другой вопрос: мы, путиловцы, к лошадям непривычны. Некоторые даже не знают, с какого боку на нее садиться. Так вот, чтобы не получилось какой насмешки от бойцов...

Добродушная усталая улыбка прошла по лицу Ворошилова.

— Об этом не беспокойтесь, товарищи, — сказал он, подавляя улыбку. — Ребята у нас хорошие, быстро научат. И никто, конечно, смеяться не будет... Тут, понимаете, все зависит только от вас. Поставьте себя авторитетно с первого раза, расположите к себе бойцов, и тогда все будет отлично.

Послышались быстрые шаги. В комнату вошел сутулый человек в очках на длинном лице — секретарь Реввоенсовета Орловский.

— Вас к проводу, Климент Ефремович, — тихо сказал он, подойдя к Ворошилову.

Ворошилов поспешно вышел из комнаты.

Разговор с прибывшими в Конную армию путиловцами происходил в Валуйках, где после тяжелого, но удачного боя Ворошилов и Буденный несколько задержались, развернув работу по оформлению армейского аппарата. Во вновь созданной армии не было ни штаба, ни политотдела, ни тыловых учреждений, ни служб. Все это надо было создать, и Ворошилов, принесший в Конную армию свой богатейший политический и военный опыт, деятельно подбирал кадры и расставлял их по местам.

Тем временем 4-я и 11-я дивизии были двинуты в глубокий обходный маневр. Дивизиям под общей командой Городовикова предстояло обойти купянскую группу Деникина и занять в тылу белых станцию Сватово, перехватив единственную железнодорожную магистраль, ведущую из Купянска на юг.

Дивизии третий день шли походом. Рассветало. Стоявшие последнее время морозы сменились теплой погодой. Снег стаял, дороги размокли. В сизом тумане слышались чавкающие звуки подков.

Городовиков ехал при второй бригаде. Перед ним ползла, извиваясь на поворотах, колонна головного отряда. Прикидывая в уме, много ли осталось до Сватова, он зорко посматривал вперед. Там, в тумане, словно протаивали темные очертания станционных построек.

— Мироненко! — позвал Городовиков ехавшего позади командира бригады. — Сейчас будешь делать атаку...

Голос его заглушило взрывом снаряда. Вспыхнуло пламя. Над степью пронесся грохот. Накрывая эскадроны, в небе с треском рвалась шрапнель. В промежутки между разрывами доносился со стороны станции захлебывающийся треск пулеметов.

— В балку! В балку давай! — закричал Городовиков. Полки, пластаясь в карьере, скрывались в низинах.

К Городовикову подскакал командир 19-го полка Стрепухов. Его мужественное, тронутое оспой лицо выражало досаду.

— Докладываю, товарищ начдив, — произнес он глухим хриплым голосом. — На станции три бронепоезда. Кроют — нет спасу. А эшелонов! Все пути забиты.

С войсками?

Стрепухов отрицательно качнул чубатой головой.

— Никак нет. Вагоны пломбированные. Разведка доносит, что тут, за переездом, — он показал, — большое село. Так там противника нет. Что прикажете делать головному отряду?

— Эк жарят, черти! — насторожился Городовиков, прислушиваясь к грохоту артиллерийской стрельбы. — Погодим делать атаку... Постой, кто это? — спросил он, увидев скачущую вдали батарею.

— Шаповалов пошел, — показал рукой Стрепухов, приглядываясь. — Что-нибудь придумал. Зря не поедет.

Батарея во весь мах неслась к переезду. Пушки, зарядные ящики, переваливаясь на выбоинах с боку на бок, быстро исчезали в тумане.

Узнав, что в расположенном близ станции большом селе Ново-Екатеринославле противника нет, командир батареи Шаповалов, за которым упрочилась слава бесстрашного человека, решил разбить головной бронепоезд. С молниеносной быстротой батарея снялась с передков и — «бац! бац! Бац!» — ударила по бронепоезду беглым огнем. Паровоз привскочил, как живой, и, хрястнув, опрокинулся набок. Стрельба смолкла. Лишь стоявший за стрелкой другой бронепоезд, яростно отстреливаясь из пушек и пулеметов, на всех парах покатил на юг. Послышались громкие крики. 4-я дивизия полк за полком хлынула к станции. Бойцы слезали с лошадей и бесстрашно лезли на бронированные вагоны.

Взводный Ступак бухнул прикладом по крыше.

— Выходи, гады! Сдавайся!

В вагоне притихли.

— Слышьте, вылазь! — крикнул Ступак в амбразуру. — А не то всем концы наведем!

Под крышей послышался гул голосов. Потом сухо треснул револьверный выстрел. Бронированная дверь задней площадки раскрылась, и на путь вывалился труп офицера. Вслед ему показались солдаты с поднятыми руками. Из другого вагона загрохотал пулемет. Но тут один из бойцов, изловчившись, ловко сунул в амбразуру гранату. Глухой взрыв потряс вагон. Обе двери раскрылись, и солдаты, как зайцы, стали выпрыгивать из вагона.

В несколько минут все было кончено. Вдоль платформы выстраивали большую толпу пленных. Двое бойцов подталкивали прикладами снятого с паровоза офицера в очках.

Городовиков прошел на телеграф.

Митька Лопатин при виде начдива вскочил с лавочки, взяв винтовку к ноге.

— Ты что тут делаешь? — спросил Городовиков.

— Стерегу, товарищ начдив! — бойко отвечал Митька Лопатин, показывая на стоявшего у стола молоденького телеграфиста в форменной фуражке с желтыми кантами.

— Связь с Купянском есть?

— Связь в полном порядке, товарищ начальник, — ответил телеграфист с бодрой готовностью. — Купянск уже два раза запрашивал. Да я не отвечал. Не приказано.

— Кем не приказано?

— А вот товарищ не велел, — сказал телеграфист, показывая на Митьку Лопатина.

— Молодец! Хорошо, догадался, — похвалил Городовиков. — Сейчас мы кадетам хорошую панику устроим.

— Купянск сообщал, что час тому назад сюда вышел эшелон с боеприпасами, — продолжал телеграфист. — У нас как раз их не хватает. Так что, будете передавать Купяпску, что скажу я. Головой отвечаете.

Телеграфист усмехнулся.

— Не беспокойтесь, товарищ начальник, — проговорил он, краснея. — У меня с белыми свои счеты. Эх, жаль, здешний комендант успел убежать. Он здесь покомандовал...

Аппарат застучал.

— Читай, чего он там пишет, — приказал Городовиков.

Телеграфист присел к столу.

«У провода военный комендант станции Купянск сотник Красавин, — стал читать он. — Сватово, почему не отвечаете? Позовите коменданта».

— Как фамилия здешнего коменданта? — быстро спросил Городовиков.

— Ротмистр Донец Евгений Петрович. Они с Красавиным старые приятели. В гости ездили.

— Гм... — Городовиков помолчал. — Передавай ему так: у провода ротмистр Донец. У нас, как это... — Он кивнул на аппарат.

— Я передам, что задержка была вызвана поломкой аппарата. Хорошо? — предложил телеграфист.

— Правильно. Так и давай.

Аппарат тихо постукивал. Митька Лопатин, вытянув шею, следил за передачей. Узкая белая лента ползла из-под ключа и, свертываясь кольцами, падала на пол.

— Сотник Красавин спрашивает, с кем вели бой, — сказал телеграфист.

— Передавай: никакого боя не вели. Здесь спокойно... Ну, что он?

— Молчит.

Аппарат вновь застучал.

— Спрашивает: «Если вы действительно ротмистр Донец, то скажите, пожалуйста, как имя и отчество моей тетушки?»

— Что?! — Городовиков побагровел. — Тетушки?! Ах он такой-сякой... А ну, передавай ему такие слова, — гневно проговорил он, произнося несколько крепких словечек, имеющих прямое отношение к тетушке сотника.

— Так и передать?

— Давай быстрей.

В комнате вновь наступила тишина. Только под рукой телеграфиста мягко постукивал ключ.

— Ну и что? — спросил Городовиков.

— Ругается... — ответил телеграфист, усмехнувшись. Дверь сильно хлопнула. В комнату вошел Мироненко.

— Товарищ начдив, от Купянска подходит эшелон, — доложил он, прикладывая руку к серой папахе.

Городовиков быстро взглянул на него.

— Знаю, — подхватил он. — Это Деникин шлет нам снаряды. Иди. Принимай эшелон.

В то время как полки 4-й дивизии, захватив станцию Сватово, располагались на отдых в лежавшем под горой большом селе Ново-Екатеринославле, в Купянске, где находился штаб белых, было крайне неспокойно.

— Позвольте, как они могли нас обойти? — удивлялся Деникин, разглядывая карту сквозь лупу и одним ухом прислушиваясь к тревожному гулу голосов нервно шагавших за дверью штабных офицеров.

— Да, нехорошо... Ай-яй-яй, как нехорошо получается! — Он положил лупу, потеребил седоватую бородку и покачал головой. — Да, да, это почти катастрофа!

. Действительно, положение для деникинской армии было угрожающим. От Харькова стремительно наступали латыши, от Валуек нависли 3-я и 9-я стрелковые дивизии красных, а единственный путь отхода на юг перерезали части Конной армии...

— Спасайте положение, генерал, — говорил Деникин вызванному в штаб Мамонтову. — Надо любой ценой пробить пробку у Сватова.

— Интересно знать, ваше превосходительство, какими. силами располагают большевики на юге. И что сможем мы противопоставить им? — спрашивал Мамонтов, мед ленно поглаживая замерзшие руки.

— Мы имеем абсолютно точные сведения, генерал. — Деникин взял стакан с остывшим кофе и сделал торопливый глоток. — В районе Сватова две конные дивизии противника. Это не так много. Уж вы постарайтесь, голубчик. Извините, по-стариковски величаю. На вас вся надежда... Ну а наши силы? Вы сами, очевидно, знаете, что. У нас под рукой. Остатки конных корпусов Шкуро и Улагая. Ну, ваши еще... гм!.. орлы, — заключил он с неловкой запинкой, бросив косой взгляд на Мамонтова. — Маловато, ваше превосходительство.

— Маловато?.. Позвольте! — вспомнил Деникин. — В районе Боровой находится конная бригада дивизии Гуселыцикова. Девятнадцатый и двадцатый полки. Связи с ними мы не имеем. Разыщите их и подчините себе.

— И все же маловато, ваше превосходительство. Не исключено, что мне придется встретиться с Буденным.

— Да, да, разумеется... Возможно, весьма возможно, — сказал Деникин в раздумье, с сочувственной ноткой, словно бы Мамонтов делал ему большое одолжение, выступая против Буденного. — Позвольте, вот из головы вон! Я дам вам еще офицерский полк.

Мамонтов с неудовольствием пожал плечами.

— Свяжет меня пехота, ваше превосходительство.

— Почему свяжет? Мы посадим полк на подводы.

— Ну, если так, то это дело другое, — согласился Мамонтов, что-то соображая. На его горбоносом лице промелькнуло хитрое выражение. — Когда прикажете выступить?

— А сколько вам надо на сборы?

— Меня могут задержать только подводы, ваше превосходительство. Во всяком случае, часа через три я буду готов.

— Ну и прекрасно, голубчик. Выступайте с богом. Заранее уверен в успехе...

Расположив дивизию в Ново-Екатеринославле, Городовиков вызвал командира 19-го полка Стрепухова и приказал ему занять двумя эскадронами высоты над селом. Высоты эти надежно запирали подступ с горного хребта, по которому могли наступать белые от Купянска. Но Стрепухов распорядился иначе и ограничился лишь высылкой мелких разъездов. «Ничего ночью не будет, — думал он, — пусть ребята поспят, а утром пошлем...»

Ворошилов еще на первом совещании командиров частей поставил вопрос о поднятии ответственности командного состава и потребовал обязательной проверки исполнения отдаваемых приказов, но Городовиков был на этот раз настолько утомлен, что как-то упустил проверить, выполнены ли его распоряжения. Усталость сломила его, и он, как был в бурке, прилег на кровать и тут же крепко заснул.

Тускло горела лампа с закопченным, разбитым сверху стеклом. Трещал за печкой сверчок. Изредка слышалось, как во дворе глухо топали лошади. На лавке у темного окна сидели ординарец Городовикова — молодой казак и друживший с ним Митька Лопатин. Они тихо беседовали.

— Как мы еще с прошлого года стали регулярная кавалерия, так с нас и спрос другой, — говорил Митька. — Слышал, как товарищ Ворошилов на митинге сказал: «Без дисциплины нет армии». Правильно партия указывает. А то что же получится, если каждый будет делать по-своему?.. Ты Пархома помнишь? В 20-м полку эскадроном командовал.

— Помню. А что?

— А помнишь, как его с эскадрона снимали?

— Вот этого не помню. Я тогда, видно, в госпитале лежал.

— Так вот этот Пархом раз шибко выпил, ну и набузил чего-то там. Командир полка решил его сменить. Да. А я аккурат ехал в штаб. Смотрю, чего-то наши ребята шибко шумят. Я сначала думал — митинг. Подъезжаю. Нет, просто так кричат. Спрашиваю: «Чего шумите, братва?» А один отвечает: «А что? Приехал какой-то черный с курсов нашего Пархома сменять. Ну и дали же мы ему эскадрон. Верст двадцать гнались! Еле ушел...» Ну, скажи, разве это порядок? По-моему, так: раз дан приказ — умри, а выполни!

Дверь приоткрылась. В хату просунулась голова молодого бойца.

— Ребята, чего вы тут сидите? — спросил он вполголоса, оглядываясь по сторонам. — Там девчата на посиделки пошли. Пойдем?

— А далеко? — спросил Митька Лопатин.

— Да нет. Через две хаты. Пошли!

Бойцы поднялись с лавки и, ступая на носках, потихоньку вышли из комнаты.

Городовиков застонал во сне и повернулся на бок. Ему снилось, что дивизия двинута в глубокий рейд по тылам белых. Бойцам было приказано надеть погоны. Сам он был в генеральской форме, и комбриг Миронеико, докладывая, величал его превосходительством. Но вдруг, как это часто бывает во сне, оказалось, что докладывает не Мироненко, а кто-то другой.

—... Ваше превосходительство... Ваше превосходительство, — нудно сипел над его ухом чей-то простуженный голос. — Ваше превосходительство...

Городовиков приоткрыл глаза. Над ним склонилось незнакомое лицо, обвязанное по самые усы башлыком, засыпанным снегом.

— Ваше превосходительство... — говорил незнакомый человек с грубоватой настойчивостью.

— А? Что такое? — спросил Городовиков, не совсем еще понимая, что происходит.

— Разрешите доложить, квартирьеры мы, ваше превосходительство. От девятнадцатого полка. Нам приказано на энтой улице становиться, а усе занято. Как прикажете быть?

— Как?.. Почему девятнадцатого? — начиная просыпаться, спросил Городовиков. — Девятнадцатый полк давно размещен по квартирам. И почему вы ко мне обращаетесь? Квартирами ведает начальник штаба...

Дальнейшее произошло как в тумане. Свет в хате погас. Послышался шум борьбы, крики. Вбежавший ординарец зажигал лампу. В сенцах тащили кого-то.

— Что случилось? — недоумевая, спросил Городовиков. Он окончательно проснулся и сидел на кровати.

— Да кадеты, товарищ начдив, — с явным пренебрежением отвечал ординарец. — Квартирьеры.

— Квартирьеры? Как они сюда попали?

— Да ночью-то не видать. Они едут по селу, а наши патрули спрашивают: «Какого полка?» Они говорят: «Девятнадцатого». Ну и у нас девятнадцатый. Так и получилось. А потом Митька Лопатин посмотрел — погоны! Ну и поднял тревогу.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   45


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница