Александр Петрович Листовский



страница16/45
Дата22.02.2016
Размер8.92 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   45
— Они сейчас встретятся, как следует изругают друг друга и, соединившись, войдут в город. Вот я и думаю: что, если мы под шумок войдем вместе с ними и, пользуясь темнотой, устроим им панику?

— Вот это дело! — поддержал Дерпа. — Но ведь нас только шесть человек...

— Ну и что же? Для такого дела чем меньше, тем лучше. Слушай... — Дундич подвинулся к старшине и, изредка поглядывая в степь, стал объяснять задуманный им план...

Полки корпуса Мамонтова входили в Воронеж. Конский топот, остервенелые крики ездовых и железное громыханье артиллерийских запряжек будоражили погруженные во мрак пустынные улицы.

Солдаты, удрученные сознанием неожиданно пережитого позора, вяло переговаривались, вполголоса ругали начальство и угрюмо посматривали на редко освещенные окна.

Долговязый хорунжий Табунщиков стоял на перекрестке у городского театра и, сердито покрикивая, распоряжался движением.

— Какого полка? Эй, фигура, кому говорю? — хриплым голосом спрашивал он, стараясь рассмотреть при свете месяца проходившую часть.

— Семьдесят шестого непобедимого, — грубо сказал из рядов чей-то голос.

— Как отвечаешь, мерзавец?! — крикнул Табунщиков. — Смотри! Я до тебя доберусь!

— Найди попробуй, ваше благородие, — буркнул под нос казак. — Покричал бы в степи, когда свои своих били.

К Табунщикову подъехал усатый вахмистр бравого вида. Щуря глаза на блестящие полоски погон, он спросил вежливо:

— Господин хорунжий, а двенадцатому полку куда прикажете становиться?

— Двенадцатому? Третья улица направо. Спросишь Жандармскую. Там, на углу, ждут квартирьеры. Понятно? Езжай!

Вахмистр поблагодарил и погнал лошадь рысью по улице.

Мимо хорунжего прошла последняя сотня. Он собрался было идти, как вдруг в темноте вновь послышался конский топот.

— Эй! Какой части? — окликнул Табунщиков, увидя надвигающуюся на него группу всадников.

— Штаба корпуса, — сказал в ответ молодой, бодрый голос.

— Какого корпуса?

— Генерала Мамонтова... Поручик князь Микеладзе, — представился подъехавший офицер. Он нагнулся с седла, блеснув газырями нарядной черкески. — А вы, хорунжий, что тут поделываете?

— По долгу службы... А эти, князь, с вами? — Табунщиков показал на оставшихся поодаль четырех всадников.

— Да. То мои ординарцы, — сказал Дундич. — Скажите, как нам проехать в штаб корпуса?

— А вот за углом. Четвертый или пятый дом по правой руке. Да там увидите.

— Простите, хорунжий, но я вас где-то встречал. Вы нашего корпуса?

— Нет, генерала Шкуро.

— Ах вот как! — Дундич усмехнулся. — Ну вы, признаться, основательно всыпали нам. Да. — Он, звякнув шашкой о стремя, спешился, передал лошадь ординарцу Алеше и, вынув из кармана золотой портсигар, предложил хорунжему папиросу.

— Благодарю, князь. Не курю, — отказался Табунщиков.

На улице послышался грузный топот множества ног. Бойко отбивая шаг по мостовой, к перекрестку подходил взвод солдат.

— Кто идет? — окликнул хорунжий. — Старший, ко мне!

От строя отделился урядник, подбежал к Табунщикову и, увидев офицера, сказал:

— Так что разрешите доложить, застава, господин хорунжий.

— Куда заступаете?

— А вот на перекресток.

— Ну хорошо. Ступай. Да смотри, чтоб уши не вешали.

— Слушаю, господин хорунжий. Не извольте беспокоиться.

Урядник четко повернулся и, придерживая шашку, побежал к остановившемуся взводу.

— Не понимаю все же, хорунжий, как это вы в поле сразу нас не узнали? — спросил Дундич.

— И понимать нечего, князь, — грубо ответил Табунщиков. — Мы ждали Буденного.

— То-то вы не жалели снарядов. У вас, видно, большие запасы?

— А что? — Хорунжий подвинулся и пристально посмотрел в лицо Дундича. — Так вы из штаба корпуса, князь?

— Да. Я уже вам говорил.

— И давно вы при штабе?

— С ледяного похода.

— Гм... Вот как? Давненько!

Дерна насторожился, увидев, как хорунжий бросил на Дундича полный подозрения взгляд. Рука его тихо скользнула в карман, где лежала граната. Это движение и выражение некоторого беспокойства на лице Дерпы не ускользнули от хорунжего и укрепили возникшее у него подозрение.

— А я, князь, всех штабных в лицо знаю. И, признаться, вас там не встречал, — сказал он, пытливо глядя в лицо Дундича.

— Да что вы говорите! — Дундич громко рассмеялся. — Как же это вы меня не заметили? А? Хотя очень может быть. Ведь я после ранения долгое время отсутствовал. И вот только что на днях заступил.

— Вы не то лицо, за которое себя выдаете. И я вынужден вас задержать, — твердо проговорил хорунжий, опуская руку на кобуру.

— Да! Я вот кто! — Дундич рванулся к хорунжему и быстрым ударом хватил его в висок кулаком.

Хорунжий хрипло ахнул, качнулся и, подгибая колени, рухнул на мостовую.

— До дьявола! — сказал Дундич. — А ну, наперед! В штаб корпуса!

Он прыгнул в седло и в сопровождении своих удальцов помчался по улице.

Под освещенными окнами штаба толпились офицеры, сновали вестовые и писаря. За окном, видно было, штабные адъютанты прилаживали на стене огромную карту.

— Гранаты! — крикнул Дундич. — Бросай! Тяжелый взрыв расколол тишину. Послышались стоны и крики.

Дундич бросился к заставе.

— Ребята! — крикнул он солдатам. — Красные в городе! Вон, они за нами. Задержите их, пока мы доскачем до генерала.

Пустив во весь мах лошадей, Дундич и его спутники кинулись к выходу из города.

Позади них часто защелкали выстрелы. Застава вступила в бой с прикрытием штаба.

Навстречу Дундичу с тревожными лицами выбегали солдаты и офицеры расположившихся на отдых полков.

— Буденный! — кричал Дундич. — Спасайся кто может!

Проскакав в конец улицы, они выехали на окраину города и придержали лошадей.

— Ну вот, пошла потеха! — сказал Дундич, останавливаясь и прислушиваясь к возникшему в городе шуму. — А теперь, друзья, возьмем пленных, чтобы не возвращаться с пустыми руками.

8

— Семен Михайлович, до каких же пор мы будем на месте стоять?



— Аль мы воевать разучились?

— Шесть суток стоим!

Буденный, посмеиваясь, смотрел на обступивших его красноармейцев.

— Значит, наступать хотите, товарищи? — спросил он, улыбаясь.

— Чего же прохлаждаться, товарищ комкор!

— Та-ак... А ты как думаешь, Харламов?

— А я, стало быть, думаю так, что нам не из чего на месте стоять, товарищ комкор... А ну, как они восвояси уйдут! Когда нам такой кус достанется?

— Нет, знакомый, ты тоже не прав, — твердо сказал Буденный. — Наступать мы сейчас не можем. У них двенадцать тысяч, а у нас меньше половины. Да к тому же они в городе сидят.

— Так мы, значит, и хвост набок? — сказал пожилой боец.

— А ты борода, не пыхти. Ты бы лучше, пока мы на месте стоим, собой занялся. Смотри, какой рваный ходишь. Вон и пуговиц нет. Стыдно так кавалеристу.

— Да нет, я что... я ничего, Семен Михайлович, — смутился боец, — я ведь только свое мнение высказал. А пуговицы что... Сейчас вот пойду и попришиваю.

— И давно бы так.

Буденный помолчал, оглядел бойцов и сказал:

— Ну, все высказались? Давайте теперь я скажу... Наступать мы, конечно, будем. И Шкуро и Мамонтова разобьем. Не в первый раз нам, товарищи, у кадетов котелки снимать. Только когда пойдем в наступление, этого я сказать вам не могу. Сами должны понимать.

— Ну еще бы! — Что и говорить, товарищ комкор!

— Понимаем, не маленькие! — заговорили бойцы

— Ну то-то! А пока готовьтесь. Оружие чтоб было в исправности. Осмотритесь, на себя поглядите. А то некоторые неряхами ходят, вида бойцовского не имеют... А главное, чтобы кони были в порядке... Ну вот и все мои замечания. Действуйте. Мне тоже надо делом заняться.

Буденный дружески кивнул бойцам и взошел по ступенькам крыльца.

Он прошел в свою комнату и только успел сбросить шинель, как в дверь постучали. Вошел Зотов.

Зотов тоже был недоволен стоянкой, но, находясь в курсе событий на фронте, хорошо понимал, что сейчас наступать невыгодно. Конному корпусу до поры до времени надо было выжидать, чтобы в решительный момент нанести сокрушительный удар. Из сложившейся обстановки было видно, что под Воронежем предстоит единоборство, результат которого в значительной мере определит дальнейший ход событий на Южном фронте. А пока красная и белая конницы стояли лицом к лицу, замахнувшись друг на друга. Шкуро, стремясь держать инициативу, проявлял активность. Конный корпус Буденного, выжидая, занял оборонительное положение. Ежедневно шли бои местного значения, но до решительного сражения дело еще не дошло.

Вчера Буденный вызвал начдивов и ознакомил их со своим планом захвата Воронежа с северо-востока. Теперь Зотов принес приказ, переписанный набело, и докладывал его командиру корпуса.

Буденный слушал, одобрительно покачивал головой, все более приходя к убеждению, что он не ошибся и направление удара выбрано в наиболее выгодном месте.

Дослушав приказ, он встал, прошелся по комнате я остановился у висевшей на стене карты, что-то обдумывая. Потом повернулся к Зотову и сказал:

— Ну, Степан Андреевич, будем писать.

Прохаживаясь но комнате, Буденный стал диктовать новый приказ корпусу.

Зотов молча писал, шевелил усами и изредка с недоумением поглядывал на Буденного, чувствуя, что получается что-то несообразное. Несколько раз он порывался спросить, в чем, собственно, дело. Действительно, получалась какая-то чертовщина. Все выходило наоборот. Новый приказ в корне противоречил задуманному ранее. Хотели бить по Воронежу с севера, а теперь решили вдруг наносить удар с юга. У Зотова даже шевельнулась мысль: «Уж не спятил ли я от бессонницы? (За последнее время ему приходилось много, работать ночами.) Да нет, вроде все было в порядке. И рука вот пишет ровно, словно печатает».

— Ну, написал? — спросил Буденный, останавливаясь у стола.

— Написал, — неуверенно сказал Зотов.

— Дай подпишу.

Буденный подписал, потянулся и, глядя на Зотова со скрытой улыбкой, сказал:

— А теперь надо будет сделать так, чтобы этот приказ попал в руки Шкуро.

Зотов откинулся на спинку стула, некоторое время молча смотрел на Буденного и вдруг захохотал басом...

Когда Бахтуров вошел в комнату, Буденный и Зотов сидели за столом и, покатываясь со смеху, смотрели друг на друга.

— Чего это вы, товарищи? — спросил Бахтуров, глядя на них и чувствуя, что и его лицо расплывается в веселой улыбке.

— Да вот письмо пишем... этому, как его, черт, султану турецкому, — сквозь смех сказал Зотов, вытирая проступившие слезы.

Бахтуров подошел, заглянул через плечо Зотова и, прочитав написанное, тоже засмеялся.

— Решили вот Шкуро потревожить, — пояснил Буденный. — Пусть понервничает. Может, рассердится и выйдет из города, а тут мы возьмем его в переплет. А то его так и калачом не выманишь!

— Да, ловко придумали, — согласился Бахтуров. — А знаете, я бы эту фразу, — он показал, какую именно фразу, — несколько переделал.

— Давай подсаживайся, будем вместе сочинять, — предложил Буденный.

Бахтуров подсел к столу, и они, похохатывая и хитро посматривая один на другого, принялись править «письмо».

Шкуро проснулся сильно не в духе. Ему приснилось, что его, генерала, назначили в наряд дневальным по роте, и он с раздражением думал о том, как могло случиться даже во сне такое неуважительное к его заслугам и чину обстоятельство. «Дурацкий сон! — думал он. — И к чему бы это? Гм. Г. И даже поделиться с начальником штаба нельзя, все-таки неудобно: генерал — и вдруг дневальный. Да. Но почему именно по роте, а не по эскадрону?» В пехоте он никогда не служил, считал пехотинцев существами низшего порядка и относился к ним свысока.

Он оделся, умылся, прошел в салон и в глубоком раздумье заходил по мягкому ковру.

«Да, да! — думал он. — И приснится же подобная мерзость!» Шкуро плюнул с досады и, потрогав на курносом лице проступившую за ночь щетину, только было собрался позвать денщика, как в дверь вежливо постучали и молодой голос, по которому он узнал своего адъютанта, попросил разрешения войти.

Сверкнув припомаженным пробором, в салон вошел адъютант.

— Здравия желаю, ваше превосходительство! — поздоровался он, вытягиваясь и звякая шпорами.

— Здравствуйте, сотник! Что нового?

— Невероятное событие, ваше превосходительство.

— Что такое? — насторожился Шкуро.

— Пакет от красных. Написано — в ваши собственные руки. Я не осмелился распечатать.

— А кто доставил?

— Наши пленные. Говорят, их Буденный послал.

— Гм. Давайте сюда.

Шкуро, недоумевая, взял пакет, надорвал его с края и вынул крупно исписанный лист.

На нем было написано:

«Генералу Шкуро.

24 октября, в 6 часов утра, прибуду в Воронеж.

Приказываю вам, генерал Шкуро, построить все контрреволюционные силы на площади у Круглых рядов, где вы вешали рабочих.

Командовать парадом приказываю вам.

Буденный».

9

На рассвете следующего дня, 19 октября, в степи под Воронежем, сотрясая землю, зашевелились конные массы. Дикая дивизия корпуса генерала Шкуро внезапно атаковала 6-ю дивизию, стоявшую в Хреновом, и стала теснить ее. Третья бригада, на которую обрушился главный удар, начала беспорядочно отходить.



Но уже поднимались по боевой тревоге и летели в бой полки 4-й дивизии. По степи катился конский топот, слышались скрежет клинков, крики и стоны; красноватые отблески выстрелов прорезали туман...

Буденновцы ударили с флангов и погнали Дикую дивизию на Усть-Собакино. Из всей дивизии ушло несколько сотен. Остальные остались на месте.

Так и не удалось Шкуро напасть врасплох на красную конницу. Буденновцы нанесли ему страшный удар и захватили бронепоезд.

Потерпев поражение, Шкуро отошел с наступлением темноты под прикрытие своих батарей. Инициатива действий перешла в руки Буденного.

Ночью разведчики белых, рыская в степи, наткнулись среди убитых на труп командира с разрубленной головой. Нашитая на рукаве серебряная подкова с мечами, потрепанный алый бант на груди — все это указывало на его бесспорную принадлежность к буденновской коннице. Но что самое главное — среди бумаг командира был обнаружен оперативный приказ.

Начальник штаба группы Шкуро, которому был доставлен этот приказ вместе со всеми документами убитого, прочел его и ахнул.

— Это невиданная удача, Андрей Григорьевич! — говорил он вскоре генералу Шкуро. — Теперь мы имеем возможность нанести красным жесточайшее поражение. Вот уж действительно случай!

— Как вы взяли этот приказ? — спросил Шкуро.

— Нашли при убитом командире полка. Вот, кстати, все его документы.

Шкуро прочел приказ, провел рукой по стриженой голове и, поднявшись с кресла, в сильном волнении заходил по салону.

— Да! — сказал он с решительным видом, круто остановившись у карты. — Теперь я покажу им, как шутки шутить... Значит, Буденный решил наступать в направлении станции Лиски. Та-ак-с! Очень даже хорошо. Мы возьмем его в клещи, разобьем в междуречье и сбросим в Дон. Вот! Не будь я Шкуро! — Он сделал движение рукой вниз, словно уже потопил конный корпус, и продолжал, строго глядя на начальника штаба: — Всеволод Николаевич, прикажите командиру второй пехотной дивизии сняться с позиции и занять оборону вдоль юго-восточной окраины Воронежа... Вот... Конному корпусу сосредоточиться там же, за левым флангом... Прикажите передать по частям, что наступление Буденного ожидается с юго-востока.

— Слушаю, ваше превосходительство... Позвольте, а бронепоезда?

Шкуро досадливо поморщился.

— Ах да! Как же я упустил... Три бронепоезда перебросить на юг. Задача: курсировать по линии Отрожка — Лиски. Вот. Все. Действуйте.

Буденный приказал перейти в общее наступление на Воронеж в ночь на 24 октября. Вся артиллерия корпуса, кроме одной батареи, оставленной Городовикову, была передана Тимошенко, который с 6-й дивизией наносил главный удар по северо-восточной окраине города. Одновременно Городовиков должен был штурмовать Воронеж с севера.

Стояла глухая, непроглядная ночь. Тяжелые тучи ползли над самой землей. Во тьме что-то двигалось и шевелилось. Слышались хлюпающие звуки подков, ударяющих по раскисшей грязной дороге, тихие голоса и приглушенный стук колес.

Начдив Тимошенко, спешившись, стоял в стороне от Дороги и говорил Дундичу:

— Видишь, какое дело, дружок. Хотя мост с нашей стороны и разрушен, но на том берегу у них полевой караул. Я еще днем пригляделся.

— Знаю, товарищ начдив. Как раз возле кучэ *, — сказал Дундич.

* Кучэ — усадьба (сербск.)

— Вот-вот, кучэ, — улыбнулся Тимошенко, уже освоивший в разговорах с Дундичем несколько сербских слов. — Домишко такой беленький. Ну как, сможешь снять?

— Могу.


— Без выстрела?

— Разумеется.

— Ну и ладно, — Тимошенко с одобрением качнул головой. — Так вот имей в виду, дружок, следующее: две бригады у меня будут действовать в пешем строю, а третья идет через брод. Так что хорошенько пошарь по берегу. Может, так у них еще кто-нибудь есть...

Тимошенко постоял, посмотрел вслед Дундичу и, плотнее закутавшись в бурку, слегка прихрамывая (вчера царапнуло пулей), стал спускаться к реке.

В темноте копошились, тащили что-то саперы.

— Ну как, товарищи? Скоро закончите? — тихо спросил Тимошенко.

— Сей минут, товарищ начдив, — так же тихо откликнулся голос, — потерпите чуток. Вот приладим последний пролет — и готово.

Тьма сгущалась. Уж немного времени оставалось до рассвета. Вода тихо бурлила, перекатываясь и разбиваясь. об устои моста.

Лодку с сидевшими в ней бойцами вынесло на середину реки. Дундич уверенно направлял ее к противоположному берегу. Зябко поеживаясь от налетавшего холодного ветра, он с удовольствием думал о том, что ему сегодня удалось раздобыть у снабженцев четверку настоящего чая, до которого он был большой охотник, и о том, как он после боя всласть напьется и угостит Дерпу и товарищей.

Дундич прислушался.

Вокруг все было тихо. Слышались только всплески воды. Прошелестев в камышах, лодка мягко ткнулась в песок.

Дундич подал знак. На берег метнулись неясные тени. Несколько человек, скользя на локтях и коленях, принялись карабкаться на крутой глинистый берег.

Наверху ветер рвал и шумел. Бились и метались ветки кустарника. Сквозь быстро бегущие тучи изредка поблескивал месяц. Небо на востоке начинало светлеть.

Прикрывшись от дождя пустыми мешками, в мокром окопчике сидели солдаты.

— Известное дело, если бы не этот черт в красных штанах, то нипочем бы им не взять бронепоезда, — говорил глухой, простуженный голос. — Я сам видел, как он рельсу рвал.

— А наши чего смотрели? — спросил другой голос.

— Что наши! Кроют по нем почем зря, а ему как с гуся вода. Подложил шашку, поджег папироской — и был таков.

— А верно сказывали — генерал сулил за его голову тысячу рублей?

— Тыщу! Пять тысяч!

— Ого! Вот бы тебе, Ковалев, огрести.

— И огребу, я его вот как приметил. Ночью узнаю. Жизни решусь, а уж с своих рук не выпущу.

— Брось хвастать!

— Чего хвастать! Я не хвастаю. А ты разве забыл, как я прошлый год их ротного приволок?

— Ну то ротного, а то буденновцы. Они в плен не сдаются.

— Давай на что хочешь поспорим, что приведу! — с азартом сказал Ковалев.

— Тише, ребята! — шикнул старший.

Он привстал и прислушался. Солдаты, смолкнув, подняли головы.

В эту минуту из тьмы протянулась рука с гранатой, и молодой голос властно и грозно сказал»!

— Только пикни, такие-сякие! Замри и не двигайся! Ковалев скользнул взглядом по срезу окопчика. Над ним выставились силуэты людей. В руках у них чернели гранаты. Потом из тьмы надвинулось лицо с большим носом, и высокий человек, шурша осыпавшейся землей, спрыгнул в окопчик. Поведя головой, он молча посмотрел на притихших солдат (Ковалеву показалось, что у него, как у черта, зеленоватым блеском горели глаза) и так же молча, принимая винтовки из податливых рук, стал по-хозяйски передавать их наверх товарищам.

— Разрешите начинать, товарищ комкор? — спросил Тимошенко.

Буденный посмотрел на часы. Было без пяти минут шесть.

— Все готово? — спросил он.

— Все. Ожидаем сигнала.

— Так подождем еще пять минут. Я привык выполнять обещания.

Тимошенко недоуменно взглянул на него.

— А ты разве забыл? — спросил Бахтуров.

— Ах да! — Тимошенко усмехнулся. — А мне и ни к чему, что сегодня двадцать четвертое, — сказал он, улыбаясь.

Мимо них в полумгле проходила назначенная в резерв третья бригада. Всадники спускались по пологому склону и исчезали в тумане.

— Ну давай начинай! — сказал Буденный, взглянув на часы.

Тимошенко присел на корточки к телефону, взял трубку и подал команду.

Прожигая рассветную муть, вспыхнуло пламя. Залпом ударили пушки. Задрожала земля. Все вокруг осветилось. Вторая бригада бросилась по плотам и паромам. По всему берегу, прикрывая ливнем огня переправу, застрекотали пулеметы. От станции Усмань ударили бронепоезда.

Теперь не только против восточной окраины города, но и выше по реке в светлеющем небе мерцали зарницы. Оттуда доносились редкие звуки пушечных выстрелов. Там переправлялся Городовиков с 4-й дивизией. Только что артиллерийским огнем была рассеяна застава белых, и река кишела людьми и лошадьми.

Через наспех исправленный мост шагом переезжала батарея. На берегу в ожидании переправы скопились пулеметные тачанки. Мост скрипел, пошатывался, погружаясь под тяжестью орудий в темную, стремительно бежавшую воду. Лошади приседали на задние ноги и, пугливо всхрапывая, жались к середине. Ниже моста через броды гуськом, один за другим, переправлялась вторая бригада. Мутная ледяная вода, кружась и всплескивая, неслась поверх седел, сбивая всадников с брода. То один, то другой погружался по плечи и, ухнув, торопливо плыл вслед товарищу.

Начинало светать. Городовиков стоял на берегу и, распоряжаясь переправой, то и дело поглядывал вдаль, где за рекой, на обсаженной тополями задонской дороге, переезжали с места на место какие-то всадники. Один из них, выехав на бугор и подняв согнутые в локтях руки, смотрел в бинокль. Правее него, у небольшой рощицы, внезапно возник белый дымок, потом с некоторым промежутком раздался глухой короткий удар. В сыром утреннем воздухе послышались приближающиеся шелестящие звуки. Снаряд ударил в реку подле моста, подняв огромный столб ржавой воды. Лошади крайней тачалки ринулись в воду. Послышались крики тонущих ездовых. Лошади закружились, поплыли. Тачанку, занося в сторону, понесло на середину реки. Вслед за первым орудийным выстрелом послышались другие. По реке запрыгали лохматые смерчи воды.

Подошедшая в эту минуту к переправе первая бригада, не ожидая команды, бросилась вплавь через реку. Первым с ходу кинулся 19-й полк. Вода вспенилась, закипела. Послышались фырканье и тяжелый храп лошадей.

Городовиков, махая рукой, кричал что-то на тот берег командиру батареи, но за шумом стрельбы голоса не было слышно. Видимо, командир батареи понял, что от него требуют: артиллеристы-разведчики вскочили в седла и карьером умчались вперед. Вслед им поорудийно двинулась батарея. Широкогрудые, сильные, как львы, артиллерийские лошади, выбрасывая лохматые ноги, тронули рысью.

Ездовые гикнули, взмахнули плетьми, и батарея с грохотом поскакала галопом, поднимаясь по пологому берегу и свертывая на задонский шлях.

Спустя некоторое время оттуда послышался один, другой выстрел, и батарея начала бить беглым огнем.

Митька Лопатин одним из первых в своем эскадроне кинулся в воду. Соскользнув с седла и крепко держась за гриву, он поплыл рядом с Харламовым к видневшейся впереди песчаной косе. Ледяная вода обожгла. У него захватило дыхание. Стиснув зубы, он подавил готовый вырваться крик. Казалось, сердце, не выдержав напряжения, лопнет. Тело, замерзая, одеревенело в суставах. Пытаясь согреться, он подгребал свободной рукой и двигал ногами, но ставшие пудовыми сапоги стесняли движения.

Артиллерийский обстрел реки прекратился. В наступившей тишине слышалось только хриплое дыхание плывущих лошадей.

Песчаная коса приближалась. Лошади, шумно отряхиваясь, выходили на мокрый песок и, вновь сойдя в воду, плыли дальше.

Перейдя косу, Митька выбирался уже к середине реки, но тут его лошадь, теряя дно, заупрямилась.

— Ваньки, топнуть! — крикнул позади озорной голос.

— Пошла братва уху ловить!

— Пошел! Пошел! Не задерживай! — закричали бойцы.

Митька зло дернул поводья. Лошадь забила копытами. Подковы засверкали над его головой.

— Убьет! Бросай гриву! — крикнул Харламов. Митька оглянулся. В этот короткий момент тяжелый удар в плечо опрокинул его. Он окунулся с головой.

Сильным движением Митька вынырнул на поверхность, но набухший полушубок тянул его вниз. Борясь за жизнь, он сделал отчаянную попытку схватиться за хвост плывущей рядом лошади и, зажав в кулаке клок вырванных им жестких волос, вновь окунулся в воду. Быстрое течение подхватило его, мягко перекатывая, понесло в пучину.

— Тону! — крикнул он, вынырнув, и, взмахнув руками, скрылся под водой.

Он уже терял сознание, когда сильная рука Харламова схватила его за воротник полушубка и ровными, плавными толчками повлекла за собой.

Наконец Митька почувствовал ногами дно. Шатаясь, он вышел на берег. Меркулов подвел ему лошадь. От нее валил густой теплый пар.

— Садись! Садись! Кони застынут! — кричал взводный Ступак, старый солдат-кирасир, рыжеватый, мрачный с виду человек саженного роста.

Митька взял стремя, кое-как взобрался на лошадь и вместе с товарищами погнал ее под кручу высокого берега, где собирался 19-й полк.

— Ну как, напугался? — спросил его Харламов, когда они, согрев лошадей, спешились в ожидании выступления.

— А то! — сказал Митька.

— Ну вот! Смотри, браток, в другой раз не дергай за повод. Тебе бы надо было ее огладить, успокоить, а ты еще больше ее напугал. С конем всегда ласка нужна.

— Ну, Лопатин, ты, можно сказать, прямо из мертвых воскрес, — проговорил и Ступак, подъезжая к нему.

— Что ж, товарищ взводный, всякое бывает, — заметил Харламов.

— И не то бывает: у девки муж умирает, а у вдовы живет, — ляская зубами от холода, но улыбаясь, подхватил Митька.

Ступак взглянул на него, хотел что-то сказать, но только усмехнулся в желтые с сединкой усы.

— На-ка вот, погрейся. — Он отстегнул флягу и подал Митьке. — Да ты не все! Оставь! Ишь, присосался! — вскрикнул он, увидя, как Митька, запрокинув голову, без передышки тянул. — Ну а это уж тебе, Харламов, за геройство! — сказал Ступак, приняв от Митьки флягу и взболтнув ее. — На, допивай остатки.

— А вы, взводный?

— А мне, ребята, пока не за что...

Переправа закончилась. Последние всадники выбирались из реки и скакали галопом по отмели.

Городовиков сел на лошадь и, поправившись в седле, подал команду.

На берегу все задвигалось и зашевелилось. Бойцы оправляли седловку и подтягивали подпруги.

Первой выступала вторая бригада. Трубачи на вымытых до блеска белых лошадях выезжали в сторону, пропуская колонну.

Мимо Митьки, который, повеселев, не хотел упустить это зрелище, постукивая копытами, потянулись шагом всадники головного эскадрона. Эскадрон был назначен в охранение, и ему предстояло первому вступить в бой. Красноармейцы ехали взвод за взводом, оживленно переговариваясь между собой.

— И все б ничего, да вот гармонь подмочили, — говорил рябоватый боец ехавшему рядом товарищу.

Тот что-то ответил, и оба весело засмеялись. До Митьки долетели обрывки разговора*

— И такая, понимаешь, девка славная...

— А у нас хлеба завсегда хороши...

— Ты не забудь, Лихачев, за тобой табаку пачка...

— Эй, архангелы! Вы бы сыграли! — крикнул трубачам боец в шахтерской блузе.

Но капельмейстер, старый человек с синеватым от озноба лицом, не успел ответить ему: эскадрон взял рысь и с частым топотом стал быстро проходить мимо. За ним потянулась шагом колонна. Вслед за командиром головного полка боец вез свернутое знамя. На клеенчатом чехле с облупленной краской отчетливо виднелись рваные пулевые отверстия.

— А тебе что, Лопатин, отдельную команду подавать? — раздался над ним сиплый голос.

Митька оглянулся, увидел сердитое лицо Ступака и побежал к своей лошади, которую держал в поводу левофланговый боец эскадрона.

Шел десятый час утра. Ветер нес в вышине серые лохмотья разорванных туч. Сквозь синие окна прорывался солнечный свет. Степь заблестела, зацвела яркими красками.

Шкуро, вдев ногу в стремя, садился на лошадь. Злой рыжий жеребец с куцым хвостом, прижав уши, кружился на месте и мотал головой.

— Держи крепче, болван! — зло сказал Шкуро ординарцу, который с трудом сдерживал ловчившегося укусить жеребца.

Перенеся через круп толстую ногу, Шкуро грузно опустился в седло и разобрал поводья.

К нему подскакал адъютант с испуганным лицом.

— Они уже у Круглых рядов, ваше превосходительство, — доложил он, придерживая руку у фуражки и стараясь сдержать дрожание челюсти.

Шкуро повернулся в седле, воспаленными глазами взглянул на стоявшего рядом начальника штаба.

— Без ножа вы меня зарезали, полковник, — сказал он с досадой.

Начальник штаба недоуменно посмотрел на него.

— Вы понимаете, полковник, что вас надули? — повысил голос Шкуро.

— Не меня, а нас, ваше превосходительство, — холодно заметил начальник штаба.

— Вас! Нас! Черт, дьявол — не все ли равно! — закричал Шкуро. Его толстые щеки затряслись, побагровели от гнева. — Сотник! — позвал он адъютанта. — Скачите к генералу Мамонтову и доложите ему, что красные ведут наступление с северо-запада... О, черт, как они нас надули!.. Я буду при 1-й дивизии!

Шкуро всадил шпоры в бока лошади и, вильнув по-волчьи хвостом, в сопровождении конвойной сотни помчался по улице...

... Подойдя к северной окраине Воронежа, Городовиков встретил у слободы Троицкой ожесточенное сопротивление окопавшейся за колючей проволокой пехоты белых. Оставив вторую бригаду вести наступление в пешем строю, он решил остальными полками обойти и штурмовать город с запада.

Было уже около десяти часов. Небо очистилось от туч. Солнце яркими лучами заливало раскинувшуюся на возвышенности панораму Воронежа с уходившими в гору кварталами маленьких домиков и блестевшими среди них куполами. Далеко вправо, за желтыми полосами жнивья, голубела извилина Дона. Там, над крутым берегом, виднелись утопавшие в садах хутора.

Выйдя в новом направлении, Городовиков увидел, что на широком пространстве между Доном и городом шевелилась бурая масса войск. Он остановил полки в низине, слез с лошади и поднялся на бугор. На холмистой равнине строилась конница. Были видны трепетавшие под ветром значки и штандарты. Над строем, переливаясь в солнечных лучах, что-то поблескивало.

Городовиков посмотрел в бинокль. Глаза его потемнели: перед фронтом выстраивающихся войск ездил тучный всадник; под ним приплясывала большая рыжая лошадь с куцым хвостом.

Вызвав к себе командиров, Городовиков коротко объяснил им план действий. Потом он послал адъютанта со словесным донесением к Буденному и повел полки рысью навстречу противнику. Там его тоже увидели. Оттуда донеслись звуки сигнала атаки, и белые, развернувшись широкой лавиной, тронулись с места. Все поле покрылось фигурками скачущих всадников.

Обе массы всадников, прибавляя ходу и пуская лошадей во весь мах, бурей неслись навстречу друг другу. Под ногами лошадей с бешеной скоростью летела земля. Уже и тем и другим были видны лица, кричащие рты, вспыхивающие на солнце лезвия шашек и блестящие наконечники пик.

Харламов, скакавший в первой шеренге, успел только заметить, как перед ним взвился белый конь трубача, и строй, ударившись, с криком и топотом прошел через строй. На месте схватки бились, мотая головами, смятые лошади с переломанными ногами, с разбитой грудью. Старались подняться упавшие всадники. Двое, схватившись, катались по земле, били и рвали друг друга, стремясь добраться до горла.

Топот, выстрелы, скрежещущие звуки клинков, визг и ржанье лошадей слились в один общий гул. В воздухе запахло кровью и порохом.

На левом фланге, где все сбилось в кучу, сражался Харламов. Рубя сплеча и наотмашь, Харламов, бывалый солдат, не забывал поглядывать по сторонам. Он увидел, как сломавший клинок взводный Ступак, широко размахнувшись, хватил кулаком в ухо усатого есаула и как тот, покачнувшись в седле, упал под ноги коня. Конь сверкнул кровавыми глазами, подхватил и понес в поле застрявшего в стремени всадника.

Несмотря на то, что вокруг сыпались удары, падали люди и лошади и каждый неверный шаг грозил смертью, Харламов повис с седла вниз головой, схватил брошенный кем-то клинок, выпрямился и подал его Ступаку. Потом, снова кинувшись в бой, он увидел, как два молодых солдата — красный и белый, — видимо, в первый раз участвуя в рубке, нерешительно шпыняли один другого клинками.

— Руби, чего смотришь? — зло крикнул Харламов бойцу.

Тот оглянулся на крик и, набравшись храбрости, нанес противнику сильный удар.

— Молодец! Так! — Харламов, подобрав поводья, поскакал к своему эскадрону.

— Держись! Держись, Иван! — крикнул он, увидев, что Ивана Колыхайло окружили три белоказака.

Он бросился на помощь товарищу, но не успел доскакать. Здоровенный урядник рубанул кузнеца с правого боку, и Иван Колыхайло, вскинув руками, зашатался в седле. Конь его взвился на дыбы и повалился, придавив уже мертвое тело хозяина...

Митька Лопатин отбивался от наседавших на него белых. Один из них, толстый, в погонах урядника, уже достал его шашкой в больное плечо. Видя перед собой перекошенные скуластые лица, Митька чертом вертелся в седле, отражая удары. Он уже было начал сдавать, как вдруг вспомнил об обрезе. Молниеносно перехватив шашку в зубы, он поднял обрез и с громом, словно ударила пушка, вогнал заряд в грудь противника. Другой, устрашась, бросился в степь.

В это время от города подходила на рысях головная дивизия корпуса Мамонтова.

Оглядев поле боя, Городовиков решил прибегнуть к маневру и подал знак. Трубачи заиграли отбой. Теперь стало видно, как по всему полю, отходя к далеким холмам и свертываясь в колонну, скакали буденновцы.

Белые с громким криком кинулись следом за ними.

В эту минуту из-за холмов показались пулеметные тачанки. Как на крыльях, они вылетели вперед и рассыпались веером. Ездовые повернули на всем скаку, а пулеметчики ударили по белым одновременно из тридцати пулеметов.

Гром покатился в степь.

Белые шарахнулись в стороны.

Но вряд ли и пулеметные тачанки спасли бы буденновцев. Слишком велико было неравенство сил. А от Воронежа подходили все новые полки.

Городовиков решил отходить, прикрываясь огнем. Запели трубы. Во все стороны поскакали связные и ординарцы с приказом отходить.

Но тут над желтеющими вдали холмами показался трепещущий кумачовый значок. Потом появилось несколько всадников, и вслед им с вьющимися по ветру знаменами в степь широкой лавой хлынула конница.

Всадники стремительно приближались.

Все ближе накатывался грохочущий конский топот.

Впереди, клонясь над лукой и указывая шашкой направление атаки, мчался командир в черной папахе. Под ним, казалось, летела, не касаясь ногами земли, крупная буланая лошадь.

Грозный крик пронесся над полем:

— Даешь! Ура! Бей!

Налетев ураганом, бойцы опрокинули и погнали белых к Дону.

Вскочив в седло, Митька увидел, как конная лава, загибая фланги, захватывала белых в клещи.

Теперь все поле покрылось колыхающимися на галопе конскими крупами. Белые бросились к крутому берегу Дона. Задние сбивали передних и вместе с ними влетали в реку. Блестящая поверхность реки сплошь покрылась плывущими. Тут и там показывались черные за садившимся солнцем руки тонувших.

Подскакали конные батареи, снялись с передков и — трубка на картечь — ударили по реке беглым огнем...

Вдали, на той стороне Дона, показались пехотные цепи. В степь, навстречу белым, развертывались полки 12-й красной стрелковой дивизии...

— Лопатин! — позвал Митьку взводный Ступак. — Харламова не видал?

Митька оглянулся:

— Да нет, товарищ взводный. Я думал, вы куда послали.

— Поищите его с Федоренкой. Может, его где поранили.

— В таком случае, товарищ взводный, мы на хутора слетаем. Там перевязочный пункт, — сказал Федоренко, такой же, как и Митька, молодой бойкий парень.

— Правильно, — согласился Ступак. — Ну а если там нет, то в поле поищите. Только быстро, а то скоро выступать. Чтобы вам не остаться.

Митька и Федоренко поскакали к хутору. В стороне лежало поле, покрытое телами убитых и раненых. Там, храпя и разбрасывая стремена, бегали лошади, потерявшие всадников. Красноармейцы ловили их и разбирали по эскадронам.

Поднявшись по пологому склону, всадники въехали в хутор и пустились в конец единственной улицы, где, как сразу приметил Митька, белел флажок с красным крестом.

— Куда? Куда, черт слепой?! — вдруг вскрикнул Митька. — Разве не видишь?

Федоренко потянул поводья. Из-под ног его лошади шарахнулись куры.

— Фу! — сказал он. — Чуток не подавил!

— То-то, что не подавил, — с укоризной заметил Митька. — Тоже мне — хозяин.

На перевязочном пункте Харламова не оказалось, и они, попросив закурить у полкового врача, поскакали в поле.

Навстречу им брели раненые с забинтованными головами, с подвязанными руками. Следом за ними вели их лошадей. Двое легко раненных поддерживали высокого худого бойца. Голова его была сплошь замотана бинтами с густо проступавшей кровью. Он шел, часто спотыкаясь, положив руки на плечи товарищей.

— Какого полка? — спросил Митька, останавливая лошадь.

— Двадцатого, — отозвался боец с подвязанной рукой. — А вы чего тут, ребята?

— Товарища ищем.

Раненый кивнул головой через плечо:

— Там ищите. Там их много лежит.

В поле подле раненых копошились санитары и помогавшие им трубачи.

Митька Лопатин глянул вокруг. Два трубача ловили лошадь под казачьим седлом. Она не давалась, била задом и хищно скалила зубы, норовя укусить.

— Гляди, — сказал Митька, — это ж Харламова конь.

— Эй! Эй! Чего вы нашего коня гоняете? — крикнул Федоренко, подъезжая к трубачам.

— Ваш, значит, конь? — спросил старый трубач.

— С нашего взвода, — отвечал Митька Лопатин.

— Скажи, какое дело! — удивился трубач. — До старости дожил, а не видел, чтобы конь, как собака, не допускал до хозяина.

Митька слез с лошади.

— А где хозяин? — спросил Митька, чувствуя, как у него тревожно забилось сердце.

— А вон лежит, — показал трубач. — Ты поосторожнее, парень, а то как бы конь тебя не убил.

Но Митька Лопатин храбро подбежал к лошади, которая, узнав его, доверчиво ткнула ему в плечо головой, и склонился над Харламовым.

Харламов лежал на спине, широко раскинув руки. Видимо, тут произошла страшная схватка. Вокруг лежало несколько изрубленных тел.

Красивое лицо Харламова было обезображено глубокой сабельной раной. Тут же валялась перерубленная фуражка.

— Санитара! — сдавленным голосом сказал Митька.

— Санитар тут без надобности, — заметил старый трубач. Он поднял и опустил безжизненно упавшую руку Харламова.

— Какого человека убили... — тихо сказал Федоренко. — Лучшего бойца в эскадроне.

Вдали послышались звуки сигнальной трубы. Митька нагнулся к Харламову, поцеловал его в губы и, сложив ему руки, выпрямился.

— Вы уж, товарищи, как полагается, схороните его, — просительно сказал он трубачам. — Это был такой парень... такой...

Митька не договорил. Нижняя челюсть его задрожала. Он сжал зубы, нахмурился. Только теперь, в эту минуту, он почувствовал, какого друга потерял. К его горлу подкатился колючий клубок. Не желая показать душевную слабость, он отвернулся, сел в седло и, ведя в поводу лошадь Харламова, поскакал к полку, откуда все настойчивее доносились звуки трубы, игравшей сбор.

Он скакал и не видел, как Харламов пошевелился и, чуть приподнявшись, молча посмотрел ему вслед...

В степи разливались холодные тени. Быстро темнело. На землю опускалась безлунная ночь. Постепенно все" затихло вокруг, и только одинокая лошадь, потерявшая всадника, еще бегала под тихо мерцавшими звездами. Она останавливалась, призывно ржала и, не получая ответа, снова с глухим топотом мчалась в степи...

10

Разгром белых конным корпусом под Воронежем и решительные действия ударной группы Эйдемана под Орлом остановили наступление Деникина на Москву.



Теперь во исполнение директивы командования фронтом конному корпусу с приданными ему двумя пехотными дивизиями и туркестанской бригадой предстояло разбить сильную группировку белых в районе станции Касторной. В штабе конного корпуса была только что получена эта директива, и Буденный внимательно ее перечитывал:

«...Конному корпусу Буденного по овладении г. Воронеж нанести удар в общем направлении на Курск с целью отрезать части противника, действующие к северу от железной дороги Воронеж — Курск. Ближайшей задачей ставлю овладение железной дорогой Касторная — Мармыжи...»

Под Касторной Деникин сосредоточил, кроме отборной пехоты, более двадцати конных полков с бронепоездами. Соотношение сил опять было неравное, и Буденный решал, как лучше разбить противника с малыми силами.

Он сидел над картой и, разговаривая с Бахтуровым, намечал предварительный план действий по овладению касторненским узлом, когда вошел Зотов и доложил, что по степи движется большая колонна конницы.

Буденный вместе с Бахтуровым вышел на улицу. Там, поглядывая в степь и коротко переговариваясь, толпились бойцы.

Последние дни шли дожди. Сегодня выпал первый снежок. На нем мириадами блесток сверкали лучи яркого солнца. И вот из степи, горевшей под солнцем, извиваясь на поворотах дороги, надвигалась огромная масса всадников. Колыхались распущенные знамена. Шевелился целый лес пик.

«Хорошо, славно идут», — думал Буденный, глядя в бинокль. Всадники ехали колонной по три. Встречный ветер раскидывал полы их длинных зеленых шинелей, открывая ярко-красные брюки. Зимние шлемы с нашитыми на них большими синими звездами придавали всадникам богатырский вид.

Буденный увидел, как высланный с разъездом Дундич подскакал к командиру, ведущему колонну, и, переговорив с ним, послал бойца с донесением.

Боец пустил лошадь во весь мах и с веселым, возбужденным лицом подскакал к Буденному.

— Наши, товарищ комкор! — весело доложил он, сдерживая на скаку лошадь.

— Какие наши? Откуда? — быстро спросил Вахту ров.

— Одиннадцатая дивизия. К нам на помощь идут. Дивизия входила в село. Трубачи, качнув сверкнувшими трубами, заиграли марш «Прощание славянки».

От колонны отделился всадник. В сопровождении Дундича он, поскакал коротким галопом вперед.

Не доезжая до Буденного, он слез с лошади и передал ее ординарцу. Затем подошел к Буденному и отчетливо доложил:

— Товарищ комкор, одиннадцатая кавалерийская дивизия прибыла в ваше распоряжение.

Буденный внимательно посмотрел на полное лицо начдива.

— Очень рад, товарищ...

— Матузенко, — подхватил начдив.

— Очень рад, товарищ Матузенко, — повторил Буденный, подавая руку начдиву. — Знакомьтесь, товарищи, — продолжал он, показывая на Бахтурова и Зотова. — Военком нашего корпуса и начальник полевого штаба.

— Нашего, — значительно подчеркнул Матузенко. — Вот, значит, и мы стали буденновцами.

— Э, нет, товарищ начдив! — улыбнулся Бахтуров. — Это звание надо еще в бою заслужить.

— Заслужим, товарищ Бахтуров, — сказал Матузенко с уверенностью. Он показал на подходившую колонну: — Смотрите, каких молодцов мы вам привели.

— Да, ребята как будто неплохие.

— Рабочие. Добровольцы. Под Тулой формировались. И почти все старые кавалеристы. У меня в первой бригаде целый эскадрон павлоградских гусар.

— То-то вы в красные штаны всех одели, — заметил Буденный. — И вообще вид хороший. Где только такое достали?

— Товарищу Ленину спасибо. Он, говорят, приказал, — пояснил Матузенко.

— Укомплектованы полностью? — спросил Буденный.

— Никак нет, товарищ комкор, — отвечал Матузенко с таким выражением на полном лице, словно он сам был повинен в некомплекте дивизии. — Командиров недостаточно. Обещали дать с Петроградских курсов, а они на фронт ушли. Пришлось поставить на взводы старых солдат.

— Вы-то сами в каком чине были? — поинтересовался Буденный, бросая на начдива изучающий взгляд.

— Старший унтер-офицер тринадцатого драгунского Военного ордена полка, — сказал Матузенко, по привычке беря руки по швам. — Вот из головы вон! Чуть не запамятовал! — спохватился Матузенко. — Слышно, из вашего корпуса организуют Конную армию. Товарища Ворошилова назначают членом Военного совета.

Мимо них в полном молчании проходили ряды головного полка.

Под копытами лошадей гудела скованная морозом земля. Колыхались бархатные полотнища знамен, обшитые по краям золотой бахромой. Всадники ехали в строгом порядке.

Высыпавшие на улицу бойцы, обмениваясь впечатлениями, с любопытством смотрели на проходящих. Только что проехали усатые трубачи. Никто самовольно не спешивался и не забегал в хату попить молочка. А это — что греха таить, дело прошлое — случалось в те времена. И такой у них был подтянутый вид, что некоторые из смотревших сами стали подтягиваться: кто поправлял съехавшую на нос папаху, кто застегивал полушубок.

— Вот какое подкрепление товарищ Ленин нам прислал, — сказал чей-то голос.

— Хороши, что говорить. Посмотрим, как в бою себя покажут.

— И кони одинаковые...

— Смотри-ка, братва, без обрезиков. Как есть все с винтовками.

— Ничего, как она спину-то понатолкает — живо попилят, — успокоил какой-то любитель обрезов, из которых в атаке можно было палить, как из пистолетов, в упор.

— Братва, глядите, какой хлопчик молоденький! — сказал один из бойцов.

— Где?


— А вон с краю едет. Красивенький.

Молодой всадник с горбинкой на тонком носу, ловко сидевший на крупной игреневой лошади, видя, что на него обратили внимание, обнажил мелкие ровные зубы и весело крикнул:

— Здорово, орлы!

Бойцы с любопытством смотрели вслед красивому всаднику, а он, оглядываясь назад, приветливо махал им рукой в белой вязаной варежке.

— Братва, никак, генерал? — изумленно вскрикнул боец в белой папахе, показывая на толстого всадника с пышными баками, который, важно подбоченясь и умышленно выставляя из-под шинели ярко-красные брюки, с деланно-свирепым выражением на румяном до блеска лице надменно поглядывал на пешестоящих.

— Ребята! Зачем это вы генерала возите? — спросил другой боец, обращаясь к рядам проходившего мимо эскадрона.

— Какого генерала? — удивленно спросил чей-то голос.

— А эвон, толстый.

— Угадал! — боец усмехнулся. — Это ж лекпом...

— Фу ты! Лекпом. А я думал, и вправду генерал... Стоявшие расхохотались. Смех перекинулся и в колонну, где какой-то боец сказал улыбаясь:

— Товарищи, слышите, нашего Кузьмича за генерала признали!

Ехавший рядом с лекпомом пожилой трубач, толкнув локтем товарища, что-то шепнул ему и кивнул головой на улыбавшихся бойцов. Лекпом сурово посмотрел на них, с солидным достоинством расправляя горстью усы.

Буденный крикнул приветствие.

— Урра-а!.. — подхватили бойцы.

Крик покатился по рядам и, подхваченный сотнями голосов, все усиливаясь, пошел взад и вперед гулять по колонне.

11

По широкой улице большого села с высокими шапками снега на крышах ехал всадник в буденовке. Рослая кобыла игреневой масти, покачиваясь на тонких ногах, шла бодрым шагом. Под копытами мягко похрустывал притоптанный снег.



У перекрестка всадник остановился и оглянулся по сторонам. Из боковой улицы выехали сани, запряженные парой вороных лошадей.

— Эй, орел! — окликнул всадник важно развалившегося в кошеве ездового, молодого белобрысого парня с невозмутимым лицом. — Это Велико-Михайловка?

— Ну? — ездовой с выжидающим видом посмотрел на него.

— Как мне до штаба проехать?

— Езжай прямо. Доедешь до площади — возле церкви белый дом.

Всадник поблагодарил и тронул лошадь рысью.

Проехав в конец улицы, он свернул на площадь. На завалинке большого белого дома с приткнутым у палисадника кумачовым значком сидели красноармейцы.

— Здорово, орлы! — весело поздоровался всадник, останавливаясь у завалинки. — Здесь, что ли, штаб Первой Конной? — Он нагнулся в седле и, ласково оглаживая нетерпеливо переступавшую лошадь, быстрыми черными глазами смотрел на сидевших.

— А ты откуда, милок? — спросил боец в косматой папахе.

С одиннадцатой дивизии.

— Зараз в штабе совещание. Никого пускать не приказано. Слазь, милок. Отдохни.

— Вот еще!.. Есть мне время отдыхать... — насмешливо сказал всадник. — Некогда мне! Давайте принимайте пакет.

Всадник легко перенес ногу через широкий круп лошади и спешился, звякнув шашкой о стремя. Тогда только бойцы разглядели, что перед ними девушка. Была она повыше среднего роста, тонка и стройна.

— Ну? Долго я буду ждать? — нетерпеливо спросила она, поиграв надетой на руку плетью. — Кто у вас старший?

— Я за него! — сказал сидевший с краю Митька Лопатин.

Он поднялся с завалинки и, развалисто ступая, подошел к девушке. Недоверчиво улыбаясь, он пристально вглядывался в задорное лицо девушки со свежеобожженной припухшей щекой,

— Это кто ж тебя так разукрасил-то? — спросил он, усмехаясь.

— Так это ты старший? — не отвечая на вопрос, с большим сомнением спросила она,

— А что?

— А чего скалишься?

— А что мне, плакать? — резонно заметил Митька Лопатин, берясь за бока и выставляя ногу вперед.

— Я приехала не шутки шутить!

— Братва! А ведь и верно, баба! — вскрикнул Митька с таким радостным удивлением в голосе, словно в первый раз видел женщину.

У девушки дрогнули брови.

— Бабами сваи забивают, — сердито сказала она.

— Но? А кто ж ты есть?

— Я? Боец!

— Боец? Гм... Как же ваше фамилие, извиняюсь, товарищ боец? — спросил Митька.

— Ворона, — сдерживая улыбку, сказала девушка.

— Ворона?.. — Митька прищурился и, положив руку на тонкий стан девушки, живо спросил — Взводный с девятнадцатого полка родственник вам?

— Как же! На одном заборе онучи сушили... А ну, пусти!

— Не пущу.

— Пусти! Ну? Кому говорю! — девушка высвободила руку и подняла плеть.

— Тише! Чего шумите, ребята? — раздался со стороны суровый начальственный голос.

— Вот он, старший, — сказал Митька Лопатин. Девушка оглянулась. С крыльца, звякая шпорами, спускался пожилой человек саженного роста.

— Так бы и говорил, шляпа! — сердито сказала она.

— От шляпы слышу.

— Кто тут шумит? — спросил Ступак, подходя. Митька презрительно повел плечами:

— А вот какая-то ворона с пакетом приехала.

— Я и то слыхал, что вы уж познакомились, — усмехнулся Ступак. Он подошел к девушке и сверху вниз взглянул на нее. — Маринка?! Откуда ты взялась?! — спросил он обрадованно.

— Ой, товарищ взводный! — Маринка всплеснула руками, обнажая ровные белые зубы. — А я вас с усами и не узнала. То-то вы изменились!

— Ты где сейчас служишь? — спросил Ступак.

— В одиннадцатой дивизии.

— А к нам зачем приехала?

— Пакет привезла.

— Срочный?

— Ну, что вы! Стала бы я тогда с этим стрюком * растабаривать, — кивнула она на Митьку, который при этом слове весь насторожился и подвинулся к ней. — Сведения из санитарной части привезла. — Маринка пошарила за пазухой и, подавая взводному пакет, сказала: — Нате вот, передайте дежурному.

* Стрюк — незадачливый кавалер (шахтерское словечко).

— А как ты от Жлобы в одиннадцатую попала? — спросил Ступак, пряча пакет в карман полушубка.

— Из госпиталя. Теперь всех кавалеристов из госпиталей в одиннадцатую направляют. У нас народу не хватает... Слушайте, взводный, переходите к нам! У нас ребята хорошие.

— А разве у нас плохие? Не-ет... Да и дивизия ваша молодая.

— Молодая! А разве под Касторной мы себя не показали? Ого! Станцию захватили, Улагая разбили! Сам начдив Матузенко сказал, что теперь мы буденновцы... Верно, переходите! Состав у нас хороший. Много наших, донбассовских...

Митька сделал быстрое движение к девушке и в упор взглянул на нее.

Маринка смерила его уничтожающим взглядом и, сердито шевельнув бровью, спросила:

— Ну, чего вытаращился?

— Так ты, значит, копченка **? — Митька, не моргая, смотрел на нее.

** Копченка — девушка, работающая в шахте.

— С Макеевки.

— Ну?.. А я с Никитовки... Так мы с тобой земляки?

— Всю жизнь мечтала заиметь земляка, — сказала Маринка.

— Постой, постой! — заговорил Митька, вдруг помрачнев. — Как, ты говорила, твое фамилие? Ворона? Брешешь, товарищ боец! — произнес он с ударением. — Я ваших, макеевских, вот как знаю! Нет такой фамилии в вашем поселке.

Ступак рассмеялся.

— А откуда ты взял, Лопатин, что ее фамилия Ворона?

— Она сама говорила.

— Белоконь — ее фамилия.

— Семена Назаровича дочка? — быстро спросил Митька, весь просияв.

— Ага! А разве ты знал его? — живо спросила Маринка.

— Как же такого человека не знать! — ахнул Митька. — На весь Донбасс штегерь был... Все знают. Прошлый год немцы его расстреляли.

— И до чего, ребята, вы друг на дружку похожи! — насмешливо заметил Ступак, переводя взгляд с Маринки на Митьку. — Ну, прямо родные брат, и сестра!

Девушка внимательно посмотрела на засеянное веснушками скуластое Митькино лицо. Уголки губ ее дрогнули.

— А тебя как зовут-то? — спросила она.

— Меня? Митькой... Дмитрием, — твердо поправился он, перехватив взгляд ее черных насмешливых глаз.

— Ну ладно, — помолчав, сказала она. — Я заболталась, а мне еще нужно по делу. Бывайте здоровы, гуляйте до нас!

Она ловко вскочила в седло, приветственно махнула рукой и, поднимая за собой снежную пыль, помчалась по улице.

— Ишь черноглазая! А? — качнув головой и глядя ей вслед, сказал Митька. — Лихая, видать, девка-то!

— И бойцу не уступит, — заметил Ступак. — Мы с ней прошлый год вместе в колесовской бригаде служили. Наши ребята очень даже уважали ее. Да что говорить! И хороша и строга.

— Н-но-о?

— А ты что думал? Она и плеть-то для этого дела возит с собой. Всякие ведь люди бывают...

Проскакав площадь, Маринка свернула на знакомую уже ей пустынную улицу и поехала шагом вдоль занесенных снегом маленьких домиков. Короткий день кончался. Воздух синел. В степи под серым пологом снеговых туч горела розовая полоска заката.

Маринка ехала в глубоком раздумье. С ее загорелого лица не сходила улыбка. «Славный парень, — отвечая на свою мысль, вслух подумала девушка. — Митя, Дмитрий! Хорошее имя...» Она нагнулась и потрепала лошадь по упитанной шее. Кобыла шумно вздохнула, вильнув хвостом, прибавила шагу.

В просторной комнате было тепло и уютно. На столе, фыркая паром, шумно кипел самовар. Федя, сняв крышечку с небольшого белого чайника, заваривал чай.

Буденный сидел с краю стола и старательно чистил разобранный маузер.

Сквозь приоткрытую дверь доносился вкусный запах свежеиспеченного хлеба. На стене между окнами отчетливо тикали ходики.

— Семен Михайлович! — сказал Федя.

— Ну?

— Тут Дерна заходил. Хотел с вами проститься. Он на курсы едет в Петроград.



— Знаю. Что же ты мне не сказал?

— Спали. Пожалел будить.

— Напрасно... — Буденный с укоризненным видом покачал головой.

— Уж больно у нас хозяйка хорошая, — вспомнил Федя.

— А что?

— Молодая да ласковая. Глядите, каких пирогов напекла. «Это, — говорит, — специально для товарища командира».

— Ну что же, хорошо.

— Я, между прочим, тоже ей внимание оказал.

— Что? — Буденный поднял голову. Его широкие черные брови чуть дрогнули. Он внимательно посмотрел на ординарца.

— Дров вот наколол, дверь у сарая поправил, — сказал Федя.

— А-а... Ну-ну... Это хорошо. Хозяевам помогать надо...

Федя погляделся в ярко начищенный самовар, обеими руками пригладил торчавшие волосы и вышел в соседнюю комнату.

Пошептавшись о чем-то с хозяйкой, он принес и поставил на стол кринку топленого молока с коричневой поджаристой пенкой.

— Семен Михайлович, пожалуйте кушать, — пригласил он, ловко вскрывая банку с консервами.

— Сейчас. — Буденный макнул навернутую на шомпол тряпочку в банку с ружейным маслом и осторожно, чтобы не капнуть на френч, смазал ствол пистолета. — Ну, вот и готово.

Вдруг он поднял голову и прислушался. По крыльцу кто-то взбежал, стуча сапогами; потом послышались шаги ближе, и в комнату, не спросясь, вошел Зотов.

— Разрешите, товарищ комкор?

— Что такое?

— Вас к прямому проводу.

— Кто?


— Командующий фронтом...

Буденный быстрыми, ловкими движениями собрал маузер, сунул его в кобуру и в сопровождении Зотова вышел на улицу.

В помещении полевого штаба сухо пощелкивал телеграфный аппарат. Зотов следил за бежавшей из-под ролика узенькой лентой, в то время как телеграфист, изредка взглядывая на Буденного, продолжал читать вслух:

— «... Ваш корпус переименован в Конную армию. Командарм — вы, члены Реввоенсовета — Ворошилов и Щаденко... Реввоенсовет Южфронта приветствует образование первой в истории Конной армии во главе с героем красной конницы товарищем Буденным и могучими борцами за рабочий класс товарищами Ворошиловым и Щаденко... Ожидаю занятия Старого Оскола, а за ним и дальнейшего успеха...»

Аппарат смолк.

— Все? — спросил Буденный.

— Молчит. Ждет ответа, — сказал телеграфист.

— Хорошо, передавайте... Первое. Сердечно благодарю за высокое назначение. Приложу все свои силы, чтобы оправдать свой пост. Второе. Полагаю завтра к восемнадцати часам прислать вам донесение о взятии Старого Оскола...

Аппарат начал вновь тихонько постукивать. Тонкая белая лента, извиваясь и закручиваясь, падала на пол.

— «Привет всем товарищам доблестной Конной армии. До свидания. Егоров», — прочел телеграфист.

Прошло несколько дней с тех пор, как Конармия, взяв Старый Оскол, расположилась в районе Велико-Михайловской. 5 декабря стало известно, что командующий фронтом Егоров во главе Реввоенсовета Южфронта специальным поездом выехал в Велико-Михайловскую. Попытка выяснить, где находится поезд командующего и когда примерно его можно ждать на ближайшей станции Новый Оскол, из-за неисправности провода не привела ни к чему. Ограничились высылкой на станцию парных саней с полуэскадроном прикрытия.

В тот день у Буденного долго засиделись Зотов и новый начдив Матузенко, грузный человек с большой стриженой головой. Он рассказывал о формировании под Тулой 11-й кавалерийской дивизии, только что вступившей в состав Конной армии. Матузенко рассказывал, что по личному распоряжению товарища Ленина для вновь формируемой дивизии было выдано со складов все самое лучшее.

На дворе уже давно стемнело. Федя зажег лампу «молнию», висевшую под потолком. Осветилась большая комната в четыре окна со столом посредине, с зеркалом, фикусами в простенках и наискось через весь пол домотканой дорожкой.

— Ну как у тебя на случай, если кто нагрянет? — спросил Буденный ординарца.

— Все решительно, товарищ командарм, — отвечал ординарец, с видимым удовольствием величая Буденного по новой должности. — Я ж говорил: хозяйка у нас больно хороша. Уважительная. А уж стряпуха! И сейчас всего припасла. И самовар у нее на ходу. Прикажете — тут и готово.

— Ну и отлично...

Буденный, задумавшись, выбил на столе пальцами барабанную дробь.

— Да, я все собираюсь спросить, — обратился он к Матузенко, — это вы прошлый год под Волоконовкой Семилетова разбили?

— Нет, то другой Матузенко. Я в это время под Ольховаткой воевал. Там у меня случай вышел.

— Какой случай? — спросил Зотов.

— И смех и грех, как говорится. Одним словом, наносил удар левым флангом по правому.

— Как это?

— Обыкновенно. Я в ту пору командовал небольшим отрядом. Сто пятьдесят штыков и две трехдюймовки. Ну и окружили меня красновцы. А связь, представьте, поддерживал. Там был телеграф. Белые не догадались провода перерезать. Вот я и постучал — точки-тире — в Горловку. Там на проводе командующий группой сидел. Нестерович фамилия. Я согласно приказу входил к нему в подчинение. А лично встречаться не приходилось. Говорили, очень строгий командир. Вот я ему и докладываю. Так, мол, и так, окружен. Противник наступает с трех фронтов, имея преимущество в кавалерии
(у манного кавалериста не было), а также и в п-о лерии. А он, командующий, предст, о § «А игде цей абьехт?

— Это командующий-то? —





Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   45


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница