Александр Петрович Листовский



страница14/45
Дата22.02.2016
Размер8.92 Mb.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   45

— А как же! Которые сознательные, те все у Семёна Михайловича. У меня среди них дружок есть, Харламов. Вот рубает! Как секанет, так до самого седла развалит. Он мне жизнь спас, как под Ляпичевом бились с генералом Толкушкиным. Меня в том бою поранили. Вот сюда и сюда, — Митька показал на грудь и на ногу. — Сколько время в госпитале лежал... Ну, теперь скоро повидаю ребят.

— Соскучился, значит, по своим?

— Три месяца не видался.

— Та-ак... А седло зачем?

— У нас так уж заведено: как в госпиталь, так и седло с собой берешь, чтобы не пропало, а легко раненный и оружие берет. Другой такой буденновец лежит, а у него под койкой и седло и шашка с винтовкой, а под подушкой гранаты, ну и другая всякая разная мелочь, — пояснил Митька.

— Непорядок это, — строго заметил солдат. — А врачи чего смотрят?

Митька усмехнулся и подправил под кубанку упавший на нос задорный вихор.

— Что врачи! Врачи нашего брата шибко уважают. Один меня все порошками кормил. Горькими. Надоедал, покуда я ему шутя гранатой не погрозился, ну, а... — Митька не договорил.

За окнами полыхнула яркая зарница. Заглушая звуки идущего поезда, прокатился тяжелый грохот.

Они переглянулись и посмотрели в окно. В мутной мгле трепетало огромное зарево.

— Это он, гад, Мамонтов, — скрипнув зубами, сказал солдат.

Митька с удивлением посмотрел на него:

— Ну? Откуда ему здесь быть?

— Да я его вот как видел, — солдат показал рукой. — Совсем рядом проехал. А разве ты его не видел?

— Я ж под вагоном лежал. Да нет, может, ты обознался?

— Я его знаю.

Митька в раздумье покачал головой:

— А я думал — Шкуро. Там, на станции, шкуровцы были. Волчья сотня. У них на рукавах знаки такие... Ну, раз Мамонтов здесь, то, как пить дать, Семен Михайлович где-то поблизости. Эх, кабы знать!

— А кто такой Семен Михайлович, Митя? — спросила Сашенька.

У Митьки брови полезли на лоб.

— Эва! Старое дело — новый протокол! А? Семена Михайловича не знает! Чудно! Да ты что, с неба свалилась?

— А откуда ей знать? — резонно заметил солдат.

— Семен Михайлович Буденный есть командир нашего конного корпуса! — бойко отчеканил Митька. — Да мы с ним, с Семеном Михайловичем, сколько уж раз этого Мамонтова гоняли и били. И того, что меня поранил, генерала Толкушкина, тоже лупили. — Он провел рукой по верхней губе, на которой усов еще не было. — Семен Михайлович тогда самолично Толкушкина в речку загнал. Толкушкин-то коня бросил и в камыши убежал. А Семен Михайлович коня его словил и себе взял. Добрый конь! Казбеком звать. Так теперь и ездит на нём... А меня акурат в том бою и поранили.

Митька замолчал, вытащил из кармана кисет с махоркой и, сильно волнуясь, чего почти никогда с ним не случалось, стал крутить папироску.

— А я, товарищ, пожалуй, на следующей остановке сойду, — сказал он солдату.

— Зачем?

— Чую, что Семен Михайлович где-то поблизости.

— Уверен?

— А как же!

— Смотри, к Мамонтову не попади.

— Не таковский.

Зарево за окном разгоралось все шире, колыхаясь и охватывая горизонт. Временами ослепительным фейерверком взлетали в небо яркие брызги огня, и тогда раскатывался глухой, потрясающий окрестности грохот.

4

В окно настойчиво постучали. Федя — он всегда спал одним глазом — проснулся и, вскочив с лавки, подбежал к окну.



— Кто? — спросил он.

— Я. Открой, Федя! — послышался голос Зотова. — Будите Семена Михайловича.

Хлопнув дверью, Федя выскочил в сенцы. В хате было темно. Адъютант торопливо чиркнул спичкой. Спичка зашипела, распространяя едкий смрад, загорелась синеньким огоньком. Адъютант зажег свечку и, быстро натянув сапоги, побежал будить командующего.

Следом за ним в горницу вошел Зотов.

Буденный, одетый, стоял у стола.

— Разрешите?.. Товарищ комкор, получен приказ, — сказал Зотов. — Мамонтов прорвался на Таловую. Корпусу приказано войти в преследование.

Буденный быстро взглянул на него.

— Вызови ко мне начдивов и комбригов, — сказал ан спокойно.

— Уже послано, товарищ комкор.

Будённый посмотрел на часы. Было без четверти шесть. За окном начало светать.

В горницу входили командиры. Первыми в сопровождении комбригов пришли Тимошенко, начальник 6-й кавалерийской дивизии, и его комиссар Бахтуров. Следом за ними появился Городовиков с плетью в руке. Он был в серой смушковой папане и кожаной куртке, перехваченной боевыми ремнями. Несколько позже вошли комбриги: толстый Маслак, с опухшим, хитроватым красным лицом, и Мироненко — донецкий шахтер, в прошлом уланский унтер-офицер, обладавший отменной дисциплинированностью и гвардейской выправкой. Маслак медведем пролез в уголок, тяжело сел на скрипнувший под ним табурет, сложил пухлые руки на большом животе и, помаргивая заплывшими глазками, приготовился слушать.

На совещании был вынесен один вопрос: приказ разбить Мамонтова.

Еще до совещания, когда Буденный прочел приказ, он сразу почувствовал, что на Центральном фронте назревают большие события и что уничтожение Мамонтова — это только начало широкой операции, задуманной командованием фронта. Вот почему, несмотря на то, что корпус не успел пополниться боевыми припасами, Буденный все же решил немедленно выступить.

— Я думаю, товарищи, — говорил он, ознакомив собравшихся с задачей, возложенной на корпус, — я думаю что с Мамонтовым мы быстро управимся. Били мы его под Царицыном, под Ольховкой и Дубовкой. В Дону купали. А теперь надо будет так его искупать, чтоб, как говорится, два раза окунуть, а один раз вытащить.

— Щоб душа с него вон! — пояснил с места Маслак.

— Плохо только, что мы остались без боеприпасов, — продолжал Буденный. — Семен Константинович, как у тебя со снарядами? — спросил он Тимошенко.

— На круг по десяти штук на орудие, Семен Михайлович, — сказал Тимошенко. — А что? Не в первый раз. Только бы до Мамонтова добраться, а там все найдем — и снаряды и патроны.

— И какава, — подхватил Маслак.

«Спирту тебе, а не какао!» — сердито подумал Зотов, вынимая гребень и неторопливо причесываясь.

— А у тебя, Городовиков? — спросил Буденный. Начдив доложил, что у него во второй и третьей бригадах имеется по половине боевого комплекта на пушку, а в первой бригаде, у Маслака, почти все снаряды расстреляны.

— А патроны?

— Плохие дела с патронами, Семен Михайлович, — сказал Городовиков. — По пять-шесть штук на винтовку.

— А на шо нам патроны? Чи мы пехота? Шашками порубаемо, — заметил Маслак.

— Помолчи, Маслак, — сердито сказал Буденный. — Будешь говорить, когда спросят... Ну, для меня картина ясна, — продолжал он, помолчав. — Городовиков, передай Тимошенко сотню снарядов... Помотать товарищу надо, — сказал он, заметив на лице Городовикова выражение неудовольствия. — Сегодня ты ему снарядов, а завтра он тебе чем другим поможет. Да... Ну, вот как будто и все. Кто хочет сказать?

— Я хочу сказать не по существу поставленной корпусу задачи — этот вопрос абсолютно ясен, — начал Бахтуров, — а по поводу некоторых замеченных мною дефектов.

— Ну, ну! — сказал Буденный.

— Так вот, некоторые из нас забывают о том высоком назначении, которое выполняет Рабоче-Крестьянская Красная Армия, — продолжал Бахтуров. Его красивое, чисто выбритое, сильное лицо покраснело от гнева. — Забывают об этом высоком назначении и позорят свое звание.

— Ты говори прямо — кто? — опросил Буденный.

— Я имею в виду Маслака. Вчера почти всю бригаду напоил.

— Ну и шо? Погуляли хлопцы — и баста! Хиба ж это плохо? — заметил Маслак, пожимая плечами.

— Погуляли? А две скирды сена кто растащил?

— Так коням скормили. Все одно народное достояние!

— Странная у тебя логика, Маслак... А потом вот старики приходили, жаловались. Кто у тебя к попу в постель забрался?

— Ну боец один. Так он не виноватый! На той койке, у колидори, раньше дивчина спала. А он, боец, прийшов ночью. Темно. Пошукал рукой, видит — волос длинный. Ну и забрався. Я это дило добре расследував. Знаю. Поп сам виноватый, шо у колидори лег спать!

— Следовательно, ты считаешь, что у тебя все в порядке?

— А шо?


— А то, друг, что у тебя, куда ни посмотришь, дефекты!

Маслак поднялся с табурета. Его полная шея покраснела, налилась кровью.

— И чего до мене уси чипляются? — захрипел он, багровея. — Дехвекты! Я и сам знаю, что у бригади есть отрицательные дехвекты. А ты за положительные дехвекты скажи! Хто у Попова батарею забрав? Я! Хто охвицерский полк порубав? Я!

— Я вижу, что ты не хочешь меня понять, Маслак, — спокойно продолжал Бахтуров. — Я замещаю заболевшего политкома корпуса. Следовательно, ты обязан принять к немедленному исполнению все то, что я тебе сказал. Запомни, что при первом же замечании я поставлю вопрос о снятии тебя с бригады. Говорю это тебе как представитель партии большевиков. Так что имей это в виду.

— Так! Все понятно! — Буденный, нахмурившись, постучал по столу. — Садись, Маслак, и помни, что если только допустишь еще подобное безобразие, то трибунал. Два раза я не люблю говорить. Ты меня знаешь.

Маслак засопел и, ворча что-то, уселся на табурет.

— Дверь скрипнула. В горницу вошел адъютант.

— Товарищ комкор, — обратился он к Буденному. — Дундич прибыл из разведки. Просил принять.

— Дундич? — Буденный весело взглянул на Бахтурова. — Гляди-ка! А? Как по заказу! Ловок! Зови его скорей!

Адъютант открыл дверь и пропустил быстро вошедшего Дундича, который, храня строгое выражение на загорелом лице, остановился у стола напротив Буденного. На нем была сдвинутая набок серая кубанка, открывавшая высокий чистый лоб с падавшими на него потными завитками темных волос, забрызганная грязью кожаная куртка и краповые* бриджи, туго перехваченные ниже колен высокими сапогами со шпорами.

* Краповые — темно-красные.

Собравшиеся, умолкнув, приветливо смотрели на Дундича. Лишь завистливый Маслак со скрытой враждой исподлобья глядел на него.

— Ну, рассказывай, Иван Антонович, — обратился к Дундичу Буденный, величая его по-конармейски.

При общем молчании Дундич доложил об исполнении возложенной на него задачи. Обнаружив у хутора Зимняцкого движение больших конных масс противника в северном направлении, он увязался за ним и установил, что имеет дело с корпусом Мамонтова. В корпусе до шести тысяч сабель при восьми четырехорудийных батареях. Но — и это самое главное — несколько дней тому назад в этом же направлении прошли какие-то другие конные части противника еще большей численности.

«Кто бы это мог быть?» — подумал Буденный. Он с немым вопросом посмотрел на Дундича.

Дундич пожал плечами.

— А откуда ты узнал, что видел Мамонтова? — спросил Буденный.

— От зороблянника... От пленного! — быстро поправился Дундич.

— Где он?

— Не хотел пойти. Понимаете?

— У тебя потери есть?

— Нет, товарищ комкор. Только трофеи.

— Ну, ловок! — сказал Буденный.

Он, перегнувшись через стол, пошептался о чем-то с Бахтуровым, потом поднялся, объявил совещание закрытым и приказал начдивам приготовиться к выступлению.

5

Застилая даль мокрым туманом, сеял мелкий надоедливый дождь. Лошади скользили по раскисшей дороге, спотыкались, месили копытами вязкую глину. Медленно тянулись залепленные грязью по ступицы пулеметные тачанки и пушки. Ездовые скрепя сердце секли плетьми выбившихся из сил лошадей.



Подойдя к месту ночлега, Харламов, мокрый до нитки, приглядывал хату. К нему подошел казачонок в нахлобученной на уши старой фуражке.

— Вы что, дядька, красные? — спросил он, поддернув длинные, не по росту, подвернутые и замызганные снизу штаны.

— Красные. — Харламов выжидающе посмотрел на него. — А что тебе надо?

— Бандюк у нас. Тетку ограбил и к нам забежал. — А где ваша халупа?

— Эвон, с краю.

Харламов крикнул Меркулова, того самого, с которым брал батарею, немолодого, степенного на вид казака, и они, предводимые казачонком, ведя лошадей в поводу, пошли по улице. Когда они вошли в хату, там уже полно набилось народу.

Толстый, как кабан, рыжий детина в новенькой генеральской шинели на красной подкладке, которая была почти одного цвета с его широким потным лицом, ощерясь и бегая мышиными глазками, тянул из рук молодого бойца в рваной шинели брезентовый патронташ. Несколько бойцов с любопытством смотрели на эту картину.

— Давай пусти! — хрипел мироновец. — Я ж говорю: ничего тута нет. — Он с усилием тряхнул головой, отчего щегольская кубанка сдвинулась на затылок, открыв ловко зачесанный чубик.

— Чего ты с ним канителишься? — крикнул Харламов красноармейцу в рваной шинели. — Вдарь ему по-бойцовски! Ишь мурло наел! Барахольщик!

— Какой я такой барахольщик! Я в жись ничего чужого не брал! — со слезами крикнул мироновец, продолжая изо всех сил тянуть к себе патронташ.

— А ну, граждане, как у вас? И что у вас? — послышался в хате знакомый насмешливый голос.

Харламов оглянулся.

В дверях стоял Митька Лопатин с осунувшимся, но, как всегда, веселым лицом. На плече у него лежало перевязанное веревкой седло.

— Тю-ю! Митька!

— Лопатин!

— Здорово, дружок!

— Здорово, ребята, — важно сказал Митька. Он бережно положил седло на лавку. — Ух, упарился! Я ее, окаянную силу, — кивнул он на седло, — на себе пеший пер. Пятьдесят верст отшлепал по этакой-то грязи. Все копыта отбил. Было пропал за нее.

— Ты как попал сюда, Митька? — спросил Меркулов.

— Ехал поездом с госпиталя. Крестника видел.

— Какого?

— Мамонтова.

— Ну?


— Ага! Он, гадюка, Таловую спалил... Ну, думаю, раз он здесь, так и Семен Михайлович где-то поблизости. И вот, как в воду смотрел, не ошибся. А вы, ребята, чего тут делаете?

— А вот мироновского барахольщика поймали, — сказал боец в рваной шинели.

Митька подмигнул Харламову, придвинулся к мироновцу и в упор взглянул на него.

— А-а, знаем мы вас, были вы у нас — самовара не стало, — сказал он насмешливо.

— Ты, и верно, знаешь его? — поинтересовался Харламов.

— Встречались... — пояснил Митька. — Давайте-ка я его потрясу. А ну, ребята, держите его.

Митька ловко стал шарить по глубоким карманам бандита, выкладывая на стол золотые часы, браслеты и кольца. Потом он раскрыл патронташ и вытряхнул из него какие-то золотые комочки.

— Эге!.. А ты, видать, парень запасливый, — сказал он, усмехнувшись. — Эвон сколько на старость зубов приберег! Да тут их на целый взвод хватит.

— Это ты где, гад, награбил? — спросил Харламов, с искаженным лицом подступая к мироновцу. — Ну? Говори!

— А чего говорить? Так и вовек не забогатеешь, ежели временем этим не пользоваться, — сказал бандит, не глядя на него.

— Не забогатеешь? Так ты, стало быть, шел в Красную Армию за богачеством?

— Вы вот что, ребята, берите себе половину и пустите меня, — сказал мироновец таким тоном, словно этот вопрос был уже твердо решен между ними.

Харламов подвинулся к нему. Ноздри его гневно вздрогнули.

— Да ты что, по себе всех меряешь? — заговорил он, багровея. — Ты думаешь, всех можно купить? Мы жизнью для победы рискуем и даже вовсе об этом не помышляем, а ты, гад, что нам предлагаешь? Эх, не привык я лежачего бить. Да и рук не хочу марать о такую заразу. А ну, братва, пошли до сборного места. Там ужо разберутся.

— Стойте, ребята, — сказал Митька. — У меня есть предложение. Вон у Черняка шинель вовсе худая. Надо бы ему заменить. А? Как с вашей точки?

— Да ты, Митька, сам бы сменял. Гляди, какой рваный, — сказал Меркулов.

— Ничего, я покуда так похожу.

— Ну что ж, нехай Черняк берет, — сказал один из бойцов. ~ Бери все. Вон галифе какие, да и сапоги хорошие.

— Бери, бери, Черняк. Носи на здоровье, — поддержали голоса.

— А ну, раздевайся! — твердо сказал Митька мироновцу.

Бандит, бешено взглянув на него, хрипло спросил:

— А я как же буду?

— На том свете ты и так походишь, — успокоил Мишка. — Там, говорят, одежда без надобности...

Спустя некоторое время они гурьбой вышли из хаты. Дождь перестал. Тучи рассеялись, и в чистом небе светило осеннее, но еще яркое солнце. Быстро подсыхала дорога. На окраине хутора штаб-трубач играл сбор. Звуки сигнальной трубы все настойчивее неслись над станицей. Оказалось, что в конный корпус примчались два разведчика из 56-й стрелковой дивизии, подвергшейся внезапному нападению со стороны крупной группы войск генерала Савельева. Дивизия, потерявшая раненными командира и комиссара, оставила город Калач, что под Бутурлиновкой, и с боем отходит на север.

Прикинув на карте, Буденный увидел, что дальнейшее продвижение белых поставит под угрозу правый фланг 9-й красной армии. Поэтому он решил временно сойти со своего направления и спешно двинуться па помощь отходившей пехоте.

Покормив лошадей, конный корпус направился к Калачу. Впереди двигалась 4-я дивизия.

Солнце начинало садиться. Нанося горьковатый запах полыни с юга поддувал теплый ветер. По обе стороны раскинулась почерневшая степь с холмами и балками. В них, издали и не заметишь, можно было упрятать дивизию.

Дундич ехал рядом со своим помощником Северьяновым, только что прибывшим с командных курсов молодым рослым командиром, и рассказывал ему о том, как весной этого года Буденный, командуя тогда еще дивизией, разбил в одном бою крупную конную группу противника в составе семнадцати полков. Это произошло в первых числах мая, когда Буденный, отходя из-под Батайска, переправился через Маныч и остановился на ночлег в хуторе Веселом. Едва успели расположиться, как поступило сообщение, что со стороны хутора Хомутовского, что на Маныче, движутся большие массы белой конницы.

— Тогда Семен Михайлович собрал нас, командиров, — рассказывал Дундич, — и говорит: «Если они, то есть белые, не дураки, то будут наступать на нас в лоб с одновременным обходом нашего левого фланга. Ждать их мы не будем, а выйдем навстречу и разобьем по частям. В колонне не курить и не разговаривать».

По рассказу Дундича, все произошло так, как и предполагал Буденный. Вскоре мимо укрывшейся в балке 4-й дивизии резво пронеслась разведка белых, потом солидно прошел авангард, и, наконец, показались главные силы. Это были части генерала Улагая, обходившие хутор. Всадники ехали, как сонные куры, и, опустив головы, спали в седлах. Тогда и последовала та стремительная атака, после которой белые вынуждены были отказаться от обхода тыла 10-й красной армии. Буденновцы гнали их и рубили почти до самого Маныча. В это время сперва послышалась сильная артиллерийская канонада. Это генерал Шатилло, наступавший в лоб на хутор Веселый, открыл беглый огонь по уже пустому месту. Буденный повернул полки левым плечом и обрушил их с тыла на генерала Шатилло. У белых произошла невероятная паника. Они шарахнулись в степь и в рассветных сумерках наскочили на части 30-й стрелковой дивизии красных, встретившей их пулеметным огнем. Получился полный разгром.

— А почему Шатилло не оказал вам противодействия? — спросил Северьянов, все время внимательно слушавший Дундича.

Дундич быстро взглянул на него, а сам подумал: «Молодой. Зелен еще».

— Пройдет несколько дней, и вы не зададите мне такого вопроса, — сказал он с улыбкой. — Вы еще не знаете, что такое внезапная кавалерийская атака. Это смерч, ураган, сметающий все на пути... Конечно, если атаковать изготовившуюся к бою стойкую пехоту с пулеметами, то от этого смерча, пожалуй, ничего не останется. Но вряд ли найдется сумасброд, способный на это...

Некоторое время они ехали молча. Дундич хмурил лоб, вспоминая погибших товарищей.

Словно читая его мысли, Северьянов спросил:

— Товарищ командир, скажите, пожалуйста, много ли у вас осталось старых бойцов?

— Кого вы имеете в виду? — спросил Дундич, несколько пораженный вопросом.

— Тех, которых, говорят, вы привели из Одессы.

— Четырнадцать человек.

— А сколько их было?

— Сто пятьдесят.

На круглом лице Северьянова появилось удивленное выражение.

— Неужели такие потери? — спросил он, словно не веря.

— А что вы хотите? Второй год мы находимся в почти беспрерывных боях. Кто убит, кто ранен, — сказал Дундич, оглядываясь на Хабзу, громко спорившего о чем-то с Харламовым.

Издали донесся колеблющий воздух басистый грохот. Колонна тронулась рысью. Послышались чавкающие звуки месивших грязь конских копыт. Ехавший стороной курносый парнишка, недавно поступивший учеником в трубачи, неумело заболтался, запрыгал в седле.

— Эй, пацан, спину коню набьешь! — крикнул Харламов. — Сидишь, как кот на заборе!

Трубачонок, видимо не понимая, что ему говорили, повернулся к рядам.

— Што твоя сидим на забора?! — закричал Хабза. — Спина мало-мало ломал!

Впереди послышались частые звуки пушечных выстрелов, и Дундич увидел, как голова колонны, свертывая с дороги, скрывалась в балке. Он успел также заметить, что ехавший впереди Буденный поднялся на пригорок и стал смотреть в бинокль.

Буденному было хорошо видно, как по омытой дождями бурой равнине темными пятнами передвигались войска. Там, где золотилось, отражая последние лучи, колено извилистой речки, скакали галопом батарейные запряжки, казавшиеся отсюда совсем крошечными. Правее и верстах в двух впереди от того места, на котором остановился Буденный, по узкой балке скрытно двигалась конница. Это была шедшая в авангарде первая бригада 4-й дивизии. Еще дальше виднелись черные цепи отходившей пехоты.

«Молодцы!» — думал Буденный, видя, как пехотинцы спокойно, без суеты ложились, отстреливались, вновь поднимались и отходили поротно.

— Ну, как там, Семен Михайлович? — спросил позади подъехавший Городовиков.

Буденный, не отвечая, следил за боем. Его внимание привлекла появившаяся влево у реки большая колонна конницы. Это были белогвардейцы. Они шли рысью, свертывая в степь. Этого момента и ждал Буденный. Теперь он ясно видел, что противник хочет нанести главный удар во фланг пехоты. Городовиков, получивший приказ атаковать конницу противника, помчался к дивизии.

Вскоре полки, развертываясь в лаву, скрытно вышли на равнину. Белые заметили их слишком поздно. Ничто не могло остановить внезапной атаки. Вихревым веером выскочили в сторону тачанки. Выкатились вперед броневики автоотряда. Под бодрый перестук пулеметов буденновцы с ходу врубились в колонну белогвардейцев и на их плечах ворвались в Калач. Но тут стоявший в резерве офицерский полк открыл залповый огонь по атакующим. Завязался уличный бой.

Дундич в пылу схватки оторвался от своих. Он скакал в глубину улицы, где рубились какие-то всадники. Мимо него промчались туда же Харламов и Митька Лопатин. Подскакав ближе, Дундич увидел мелькнувшее перед ним знакомое лицо белого офицера с черной наглазной повязкой. Он послал своего коня на Красавина, но тот при виде Дундича направил лошадь через плетень и погнал ее огородами. Дундич не отставал от него. Занося шашку и клонясь на стремя, он с поразительной ясностью видел крупную родинку на щеке сотника и уже примеривался к удару.

— Сдавайся! — крикнул Дундич.

Красавин оглянулся. В эту минуту позади грянул выстрел, и Дундич вместе с лошадью рухнул на землю. Мимо него пронеслись белогвардейцы с желтыми наискось лентами на черных кубанках. Дундич вскочил. Белые повертывали лошадей и подъезжали к нему. Первого он тут же свалил выстрелом из револьвера. Другой, горбоносый, взмахнув шашкой, бросился на него, но, получив пулю в грудь, вывалился из седла. Остальные — их было пять-шесть человек — спешились и спрятались за копной. Дундич прилег за убитую лошадь.

— Сдавайтесь, князь Шурихан! — насмешливо крикнул ему сотник Красавин.

— Сейчас! — хрипло сказал Дундич. — Сейчас... — он осмотрел револьвер. В барабане оставалось два патрона. Больше у него не было. Он мог сделать один выстрел. Последний патрон он оставлял для себя. Белые притихли. Дундич приподнялся, и тут же выстрел сбил шапку с его головы. Из рассеченного лба брызнула кровь. Он зажал рукой рану и вдруг услышал громкие, полные ярости крики. С поля бежали какие-то пестро одетые люди. Плечистый парень без шапки, тяжело дыша, набежал на него и замахнулся дубиной.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   45


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница