Александр Петрович Листовский



страница11/45
Дата22.02.2016
Размер8.92 Mb.
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   45

У нас-то ничего, а у вас как, Лопатин? — отвечал в тон ему такой же молодой красноармеец в буденовке.

— У нас на левом фланге шибко хорошо получилось. Такого жару дали! Они наверняка и сейчас бегут, озираются. Мы там двух кадетов в плен забрали.

— Харламов едет, — сказал один из бойцов. Лопатин оглянулся на приятеля, который, сидя в высоком казачьем седле, ехал шагом на золотисто-рыжем коне, убранном нарядной уздечкой с блестящими медными бляхами.

Казак подъехал и слез с лошади, звякнув шашкой о стремя.

— Ребята, вы тут не видали деда с мальчонкой? — спросил он, оглядываясь.

— Знакомые, что ль? — поинтересовался боец в буденовке.

— Нет. Странники. Я, стало быть, дал им направление до коноводов схорониться от боя, а их там нет.

— Постой, Харламов, это с собакой которые?

— Они самые.

— Эвон лежат... Эй, дед! Дедок! Слышь? Сыпь сюда! — крикнул боец.

— Никак, убило их? — предположил Лопатин.

— А что же? Такой бой был.

— Нет, гляди, вроде шевелятся.

Старик привстал, огляделся и, взяв за руку мальчика, нетвердыми шагами направился к красноармейцам.

— Что, напугался, папаша? — спросил боец в буденовке, когда старик подошел.

Старик посмотрел на него и покачал головой с таким видом, словно сам не верил, что остался живой.

— Да как тебе сказать, мил человек, — заговорил он с расстановкой. — Конечно, в наше время такой скорострельной артиллерии не было. Нет. Как даст! Как даст! Прямо громы небесные. Я уж думал — преставился.

— Ты бы там, на том свете, у святых угодников справился, скоро ли всем буржуям будет конец, — сказал Лопатин, смеясь и подмигивая товарищам.

Старик укоризненно посмотрел на него, но ничего не ответил.

— Дедунь, а игде же наш Рыжик? — спросил мальчик.

— Он, видать, со страху до самою Царицына драпанул, к белым в плен попал, — сказал боец в буденовке.

Старик недоуменно взглянул на него. В его помутневших глазах промелькнуло тревожное выражение. Увидев, что бойцы потупили головы, он со все возрастающим чувством тревоги тихо спросил:

— Это как же понимать, товарищ, такие слова? Вы что, Царицын, стало быть, отдали?

— Отдали...

— Скажи, пожалуйста, горе какое... — Старик вновь покачал головой. — Ай-яй-яй... У меня ж там, в Царицыне, в армии Ворошилова сродственник был. Живой ли он?

— Кто такой?

— Взводный. Никифор Голуба. Не слыхали такого? Бойцы переглянулись и пожали плечами.

— Значит, армии Ворошилова больше в Царицыне нет, — заключил старик в глубоком раздумье.

— А вот пехота шла. Это и есть армия Ворошилова, — сказал Лопатин.

— А вы кто же будете?

— Мы-то? Буденновцы мы... Армию охраняем...

Царицын был оставлен красными войсками и занят кавказской армией Врангеля еще 30 июня 1919 года. Но к этому времени город уже потерял стратегическое значение, так как Колчак был разбит, беспорядочно отступал в глубь Сибири, и угроза соединения его с Деникиным для организации общего фронта отпала. Теперь 10-я армия Ворошилова отходила на левый фланг Южного фронта, прикрываясь находящимся в арьергарде конным корпусом Буденного, состоявшим из 4-й и 6-й кавалерийских дивизий, причем последняя, то есть 6-я дивизия, была сформирована еще в апреле из отрядов ставропольских партизан. После разгрома кавалерией Буденного группы войск генерала Фицхалаурова, отряда князя Тундутова и целого ряда других генералов прошло около года. За это время произошли большие события. Революция в Германии лишила поддержки атамана Краснова. Общее командование контрреволюционными силами перешло к генералу Деникину, получавшему широкую поддержку Антанты, которая, разгромив Германию, сосредоточила все свое внимание на борьбе с революционной Россией.

В то время как 10-я армия отходила на левый фланг Южного фронта, Деникин накапливал силы для перехода в общее наступление...

Хотя Харламов и остальные бойцы и были уверены в том, что Царицын оставлен временно, все же это обстоятельство действовало на них угнетающе. Дрались они, не щадя живота, и только огромное превосходство в живой силе противника вынудило их к отступлению. И вот они стояли, опустив головы, в то время как старик и мальчик с тревожным выражением смотрели на них. Громкий голос, раздавшийся неподалеку, заставил всех встрепенуться.

— Какие могут быть разговоры?! — кричал тот самый кряжистый человек, который раньше командовал цепью. — Второй взвод, выделяйте полевой караул!..

Что? Кто там заругался?.. Назаров? Сапоги плохие? А у меня разве лучше? Какой же ты есть сознательный боец революции? А ну, собирайся! Да смотри у меня...

— Это кто ж такой шумит? — поинтересовался старик.

— Наш эскадронный командир. Товарищ Еременко, — сказал боец в буденовке.

— Строгий, видать?

— Наши ребята тихих не любят.

— Чего ж мы стоим? — спохватился Харламов. — В ногах правды нет. Давайте сядем. — Он отпустил подпруги у седла и присел к остальным, придерживая поводья в руке.

Солнце садилось. С юга протянулось длинное белое облако. Зной давно спал, и поднявшийся ветерок ласкал почерневшие лица бойцов.

— Эх, чаю бы зараз напиться, да с топленым молоком! — вслух подумал Харламов. — Один бы самовар выпил.

Старик вздохнул и сожалеюще покачал головой.

— И что бы мне пораньше пойти, — произнес, он раздумчиво. — Придется теперича с пустыми руками домой ворочаться.

— И Рыжик наш убежал, — подхватил мальчик.

Но тут со стороны что-то шарахнулось, и пес с радостным визгом бросился к мальчику. Он облизал ему руки, губы и кинулся к старику.

— Дедунь, гляди, Рыжик пораненный! — вскрикнул мальчик.

Пес жалобно заскулил, поджимая залитую кровью заднюю ногу. Потом он приселки, изогнувшись, стал зализывать рану.

— Ничего, залижет, — успокоил Харламов. — У нас в станице один пацан, стало быть, на гвоздь наступил. Так пятку вот как раздуло, и кость загнила. Вот бабка одна говорит: «Дай кобелю полизать». И что же? Дня через три как не было раны. Слюна у них такая.

— Комбриг! — предупредил боец в буденовке.

Из степи ехал всадник. Он останавливался у сидевших и стоявших бойцов, говорил с ними что-то и ехал дальше. По мере того как он приближался, можно было разглядеть его круглое бритое лицо с широко поставленными небольшими светлыми глазами. От всей его горделивой осанки, небрежной, какой-то скифской посадки так и веяло Запорожьем и бескрайними просторами Дикого Поля. Он был в кубанке ив чекмене, поверх которого тянулась наискось через всю грудь широкая красная лента.

«Генерал! — с душевным трепетом подумал старик. — Скажи, пожалуйста! И у них, значит, есть генералы. Энтот, видать, не иначе как был царем обиженный чем-то».

— Ну як дила, хлопцы? — спросил комбриг, подъезжая к ним и останавливая лошадь.

— Ничего, живем себе помаленьку, — отвечал за всех Лопатин.

— Добре... А ты кто такой, диду? Казак?

— Никак нет. Иногородний, ваше превосходительство! — бодро ответил старик, весь вытягиваясь и прикладывая руку к войлочной шляпе.

— Чего?! — всадник, багровея, гневно посмотрел на него. — Ты шо, дед, дурный? Якое это «превосходительство»?!

— А как же! — оторопел дед. — Вот и знаки у вас генеральские, он показал на красную ленту.

Комбриг бросил поводья, взялся за бока и захохотал на всю степь.

— Ото ж дурный! — заговорил он, насмеявшись досыта. — Это ж я для отлички ленту нацепил. Шоб можно было побачить, кто боец, кто комбриг. Понимаешь? — Он еще посмеялся, покачал головой и тронул лошадь шагом.

— Эх! — старик досадливо крякнул. — Промашка вышла!

— Промахнулся, дед. Подкачал, — подтвердил, смеясь, Лопатин. — Скажи, еще хорошо, что не обиделся. Он у нас шибко обидчивый.

— Обидчивый?

— Еще как! Раз так обиделся, что со службы было ушел. Помнишь, Харламов?

— Как это? — поинтересовался старик.

— Да так. Назначили к нам комиссаров. Мы тогда еще дивизией были, — начал Лопатин. — Ну комиссар Мусин, хороший человек, печать у него взял. Порядок такой. Вот он приходит на квартиру, а мы акурат на завалинке сидели, приходит и говорит своему коноводу: «Василь, давай мой мешок». — «Куда, товарищ комбриг?» — «Ухожу. Не доверяют мне больше. Комиссар печать отобрал. Был пастухом и опять пойду в пастухи». Взял свой мешок, взвалил на плечо и подался.

— Он тогда еще коноводу новую гимнастерку подарил, — вставил Харламов.

— Правильно. Было дело такое. Да, только он ушел — комиссар Бахтуров едет. «Где комбриг?» — спрашивает. А мы говорим: «Вон пошел». — «Куда пошел?» — «А он совсем пошел и вещи забрал». Ну тут Бахтуров за ним поднажал. Не знаю, какой там у них был разговор, только не прошло полчаса, смотрим — комбриг обратно идет, мешок несет. А потом... — Лопатин оборвал на полуслове: в степи прокатился выстрел.

— По коням!.. По коням! — закричали вразнобой голоса.

— Эх, отец, не знаю, как теперь с вами и быть, — сказал Харламов. — Давайте хоронитесь в балке. Да и уходите вы отсюда, пока вам головы не поснимали! — Он подтянул подпруги, вскочил в седло и умчался.

На этот раз старик с мальчиком успели добежать до балки. Но тут любопытство превозмогло страх, и они остановились на невысоком холме посмотреть, что будет дальше.

Солнце садилось, но им было еще хорошо видно, как конные полки выстраивали развернутый фронт.

Прозвучала команда. Клинки блеснули, отразив в себе кровавые блики заката. Потом строй колыхнулся, и полки широкой волной, все ускоряя движение, помчались в степь, откуда навстречу им с гулом и топотом надвигалась какая-то черная масса.

Старик шептал молитву, слыша, как до него доносились так хорошо знакомые ему звуки конного боя...

«А что, как наши не одолеют? — подумал он. — Что нам тогда будет?»

Позади него послышался шорох. Он оглянулся. На том самом месте, откуда двинулись в атаку буденновцы, в величественном и грозном молчании стояла новая стена развернутых к бою свежих полков. Солнце село, и всадники вырисовывались черными силуэтами на громадном красном облаке, нависшем на горизонте. Тихо реяли по ветру значки и знамена.

Шум боя все удалялся и наконец исчез, растворился вдали.

Сумерки опустились на землю...

2

Третьего июля 1919 года белые армии перешли в решительное наступление и тремя колоннами двинулись на Москву.



Весь июль и август на юге кипели бои. К середине сентября противник сильно потеснил 8,9 и 13-ю армии в северном направлении, заняв Воронеж и Курск. Передовые части деникинцев подходили к Орлу. Одновременно рейдирующая конница генерала Мамонтова, рыская по тылам Южного фронта, уничтожала армейские базы и артиллерийские склады.

Общее положение на Южном фронте становилось крайне тяжелым. Наступал решающий переломный момент гражданской войны.

В это время 10-я армия, вышедшая из-под Царицына на левый фланг Южного фронта, начала перегруппировку частей для нанесения контрудара по правому флангу противника. Конный корпус Буденного, находившийся в авангарде армии, получил приказ сосредоточиться в районе станицы Усть-Медведицкой...

Старый казак Петр Лукич, участник турецкой войны, помнивший Плевну, Шипку и Горный Дубняк, похлебал из чашки куриной лапши, утер шершавой ладонью усы и пересел на лавку, поближе к окну.

«Скажи на милость, как размокропогодилось, — думал он, доставая из кисета табак и ловко свертывая папироску. — Который день льет... А как там моя старая? Поди, промокла, и обсушиться негде», — вспоминал он жену, с которой прожил без малого лет пятьдесят...

За окнами, где в мглистых сумерках моросил мелкий дождь, послышался конский топот, звуки перекликающихся голосов, стук, дребезжанье колес.

Старик посмотрел в окно. По улице колонной шла конница. Во двор въезжала тачанка, запряженная четверкой вороных лошадей. Боец в бурке прилаживал у палисада надетый на пику поникший кумачовый значок.

Дверь скрипнула. Легкой уверенной походкой в хату вошел незнакомый ему военный.

— Здорово, хозяин! — бодро сказал он, вытирая ноги о половик.

Определив с первого взгляда, что видит перед собой командира, Петр Лукич хотел было молодцевато подняться, но старые ноги отказали, и он только шевельнулся на лавке.

— Здравия желаем! — отвечал он отчетливо, с некоторой опаской косясь на живого и ловкого в движениях командира, который, скинув мокрую бурку, подошел к столу и быстро, но без суеты, снимал с себя маузер в деревянной лакированной кобуре и висевший на ремешке через шею бинокль.

— Ты что, отец? Испугался? — спросил командир. Он снял шинель, положил ее на лавку и, подойдя к старику, внимательно посмотрел на него. — Я вижу, кто-то тебя напугал. А? Правильно я говорю?

Петр Лукич нерешительно повел худыми плечами.

— Да ведь как сказать... — засипел он уклончиво. — Ноне время такое — хоть кого опасайся. Не знаешь, какое с кем обращение иметь. — Старик замолчал и пристально посмотрел на командира мутноватыми, со слезинкой глазами. — Вы, начальник, разрешите спросить, кто будете: красные аль белые? Вы извиняйте, что спрашиваю, а то бывает, иного не так обзовешь, а он зараз до морды кидается. Да, старики-то ноне не дюже в почете.

— Красные мы, красные, отец, — улыбаясь, сказал командир. — Ты не бойся, я правду говорю. И стариков мы очень уважаем.

— Гм... Красные, значит... Ну что ж, в час добрый, если верно толкуете, — сказал, смелея, Петр Лукич. — А тут все пехота шла. Товарищи. Красные армейцы. Вот и старуху мою взяли снаряды возить... А вчера тоже конные заезжали, ночевали. Молодые ребята. Потом оказалось — юнкиря. А по одежде — красные. Скажи, пожалуйста! Разведка, должно? Я возьми да и обзови их товарищами. Так они давай меня терзать! И туды и сюды. Я шумлю: «Драться нельзя». А они смеются: это, мол, у красных морду отменили, а у нас нет такого приказа... Да... А начальник у них такой вредный человек. «Ты, — говорит, — дед, большевик, зараз мы тебя на базу повесим». Но это, как я понимаю, он для того погрозился, чтоб я их дюжей накормил. Да уж куды! Всех курей с базу побрали, поуничтожили.

— И сильно побили?

Петр Лукич, болезненно морща худое, в глубоких морщинах благовидное лицо, потрогал тощий затылок.

— Вот и до се шею... ох!. довернуть до места не могу. Видать, они, нечистая сила, главную жилу у меня повредили.

— Рано уехали?

— Кто?

— Да разведчики эти?



— Так точно. Еще не светало. А ночью у них тревога произошла. Какие-то конные в станицу набегли, давай под окнами стучаться. Ну а эти-то, юнкиря, которые тут в горнице спали, повскакали и все промеж себя Буденного поминали. Видать, они его дюже боятся.

— Боятся?

— Упаси бог!.. Они ведь разобравшись спали. Так один со страху заместо шаровар гимнастерку надел. А другой в окно вдарился бечь. Так всю морду окровянил. Пришлось вот окно подушкой заткнуть.

— А ты, отец, Буденного знаешь?

— Никак нет. Видать не видал, а дюже интересуюсь, — заговорил старик, оживившись. — Много про него наслышан. Семен Михайловичем звать. Из генералов. А только при старом режиме служба ему не везла. Обратно сказать, ходу ему не давали. Потому что за простой народ крепко стоял. Он, видишь, дело какое, в Петрограде полком командовал и в пятом году отказался на усмиренье выступить. По такому случаю царь с им поругался. Было у них до драки дошло. Ну и...

Командир громко расхохотался.

— Ну и ну! — сказал Он, утирая ребром ладони проступившие слезы и подправив усы. — Да-а... Это кто же тебе такое сбрехал?

— Старики промеж собой толковали... Да и наши усть-медведицкие казаки, которые у него служат...

— Ну старики-то еще куда не шло, а служилые казаки вряд ли. Они его хорошо знают. Скорей всего эти слухи сам Мамонтов распустил. Ему-то неловко, что его красные бьют, — твердо сказал командир с видимым неудовольствием, хмуря широкие черные брови. — Прямо сказать, все это врут, отец, про Буденного. Никакой он не генерал, а самый обыкновенный человек. Станицы Платовской. А служил он в драгунском полку унтер-офицером.

— Ну да! — обиделся старик. — Он, видать, где-сь тебе дорогу переступил, что ты такие слова выражаешь. Унтер-офицером! Да я сам когда-сь вахмистром* был.

*Вахмистр — чин, соответствующий званию старшины.

— Да ну!


— Вот те и ну! — Старик неожиданно поднялся и распрямил спину, причем оказалось, что он высок ростом и широк в костях. — Вахмистр первой сотни Третьего донского имени Ермака Тимофеевича казачьего полка Харламов Петр Лукич! — лихо просипел он, весь подтянувшись и выкатывая мутные глаза с красными прожилками. — Ты, товарищ командир, не гляди, что у меня один шкилет и шкура остались, — продолжал он с азартом. — Я, как был молодой, пять с половиной пудов весил. Как тот бугай! Эх, ну и лихой казак был! Геройский. Под Старой Загорой, под Лариссой воевал. Шипку оборонял! Плевну брал! Сколько крестов-медалей имел. На весь полк разведчик и рубака был. Меня сам турецкий главнокомандующий Осман-паша знал, грозился: я, мол, Петрушку Харламова поймаю, с его шкуры барабанов понаделаю... — Петр Лукич задумался и поник головой. — Да, было делов... Лихую жизнь прожил. Есть чего вспомнить. А теперь и помирать пора. Девятый десяток пошел. В чужой век зажился. Мне на том свете черти небось давно аппель * трубят. Я ведь, товарищ командир, на всю станицу один такой остался. За прошлый, семнадцатый, год последний мой односум ** помер. Вместе Осман-пашу воевали... Эх, товарищ командир.

* Аппель — в коннице отзывной из атаки сигнал.

** Односум — у казаков товарищ одного года рождения, присяги и службы. Когда-то казаки шли к месту службы походным порядком. На двух казаков была лошадь, на которой везли сумы с имуществом. Отсюда односум.

Старик замолчал и тяжко вздохнул.

Командир с ласковой улыбкой смотрел на него. — Ничего, Петр Лукич, еще поживем, — сказал он задушевно. — Ты вот что... Да, а где твоя хозяйка?

— Нема хозяйки. В подводах. А чего тебе хозяйка занадобилась?

— Самовар бы поставить.

Петр Лукич с пренебрежением пожал плечами:

— А зачем нам хозяйка? Разве мы без нее не управимся? Эка делов!

Он отошел к печке, нагнулся и дрожащей рукой взял пустое ведро.

В сенцах послышались шаги, дверь приоткрылась, и появился Федя. Он остановился у порога и стал зябко потирать большие красные руки.

— Ну как кони? — спросил командир.

— В полном порядке, Семен Михайлович. Соломы наложил — как на перине спят. А седла...

Буденный быстро оглянулся. Дребезжа и подпрыгивая, по полу катилось пустое ведро.

Петр Лукич, раскрыв рот, глядел на него.

— Бо-оже ж мой! — вдруг воскликнул он, всплеснув худыми руками. — Семен Михайлович! Так как же это? — Он поглядел на Федю и покачал головой. — Как я, старый хрен, сразу не признал?!

Буденный подошел к старику и дружески похлопал его по плечу.

— Ничего, Петр Лукич, всяко бывает.

— Ну, покорнейше благодарим... А я ведь зараз всего вам и не сказал, все сомневался: сынок мой у вас служит в девятнадцатом полку, в четвертой дивизии. Младшенький. Степкой звать. С той войны его не видал. Точь-в-точь на меня похожий, как я смолоду был... Старших-то у меня еще в германскую поубивали... Ах, Семен Михайлович, и как это я сразу... — Петр Лукич покачал головой, потом нагнулся и поднял ведро. — Слышь, сынок! — обратился он к ординарцу. — Тебя, кажись, Федором, звать? Добежи, Федя, до колодца, воды почерпни. У тебя ноги-то молодые. Зараз самоварчик поставим. Я пока в печи пошукаю. У меня там рыбка есть. Ну, и еще найдем кое-чего...

Петр Лукич засуетился, хлопоча по хозяйству, молодо заходил по хате, слазил в печь, в чулан и уже хотел было просить дорогого гостя за стол, как в дверь постучали и чей-то басистый голос спросил разрешения войти.

Держа под мышкой папку с бумагами, вошел начальник полевого штаба Зотов — невысокий, плотный человек. Остро подкрученные рыжеватого оттенка усы придавали его худощавому лицу строгий вид. Зотов бросил по сторонам быстрый взгляд и, подойдя к Буденному, спросил густым басом, чуть напирая на «о»:

— Доклад примете, товарищ комкор?

— Приму. Пройдем туда. — Буденный показал на соседнюю комнату.

Он перекинул через плечо ремешок маузера, толкнул дверь и вошел в прохладную, пахнущую нежилым горницу. Осторожно, чтобы не натоптать до блеска намытый пол, он прошел мимо большой, с целой горкой подушек кровати в глубину горницы, где под образами стояли покрытый скатертью стол, лавки и два табурета.

— Садись, Степан Андреевич, — предложил он Зотову, подвигая к себе табурет и присаживаясь к столу.

Зотов не спеша опустился на лавку, снял фуражку и, вынув из нагрудного карман френча гребень, привычным движением провел им несколько раз по зачесанным назад волосам.

— Так что разрешите доложить, товарищ комкор: связи со штабом армии нет вторые сутки, — начал он, как всегда, обстоятельно и неторопливо докладывать. — Прямой провод не работает — повреждение.

— Надо будет попробовать связаться через штаб Девятой армии, — сказал Буденный.

— Так точно. Я дал указание. Разрешите доложить обстановку?

— Давай.


Зотов зашелестел картой, вынимая ее из папки и раскладывая на столе.

— По сведениям, полученным от разведки, — заговорил он, густо покашляв, — конные части противника неизвестного наименования вчера днем вели бои с нашей пехотой северо-восточнее нас в районе станицы Казанской. Вот в этом районе, — показал он. — Можно полагать, что связь разрушена этими самыми конными частями противника... С остальных участков фронта никаких сведений не имеем. В направлении Анненская выслана усиленная разведка — два эскадрона с пулеметами под командой Дундича.

— Охранение выставлено? — спросил Буденный.

— Так точно.

Докладывая обстановку на фронте, Зотов не мог еще знать, что вчера, 7 сентября 1919 года, Деникин занял Новый Оскол и усилил наступление по всему фронту. Те конные части, о которых доносила разведка, были кавалерийским корпусом Мамонтова, брошенным Деникиным в тыл 8-й и 9-й красным армиям Южного фронта.

— Как только установится связь, Степан: Андреевич, нужно будет потребовать срочной присылки огневых летучек, — говорил Буденный начальнику штаба. — В шестой дивизии по двадцати патронов на бойца, а в четвертой и того меньше.

— Слушаю, товарищ комкор. Будет исполнено. — Зотов звякнул шпорами и, раскрыв папку, спросил: — Разрешите доложить по текущим делам?.. Штаб армии запрашивает потребность корпуса в красных офицерах. У нас пока таковых нет, и что они собой представляют, мы не знаем. — Он полошил перед Буденным какую-то бумагу. — Если б знать, Семен Михайлович, что они за народ... — продолжал Зотов, так как Буденный молчал. — А то попадут мальчишки, с которыми только наплачешься. Я так думаю, что своими командирами лучше управимся.

— Тут пишут, что о потребности нужно сообщить на Петроградские кавалерийские курсы, — сказал Буденный, поднимая голову и откладывая бумагу.

— Так точно, на петроградские.

— Да-а... — Буденный в раздумье постучал пальцами по столу. — Попробуем, — сказал он решительно. — Петроградские должны быть ребята хорошие.

Зотов снова вынул гребень, подержал его в руке и сунул в карман.

— Слушаю, — сказал он с явным неудовольствием в голосе. — На сколько человек будем писать, товарищ комкор?

— Возьмем пока человек двадцать, а там видно будет. Надо бы Дерпу направить на командные курсы. Я давно хотел. Старшина в девятнадцатом полку. Возьми его на заметку. При первом требовании и пошлем... Ну, что еще?

— Есть сообщение, товарищ комкор, что банда неизвестного наименования произвела налет на тылы Четырнадцатой армии. Предполагают, что это Махно.

— Махно? — Буденный бросил быстрый взгляд на Зотова.

— Так точно. Они подошли под видом своих и начали бить из пулеметов в упор.

— Потери есть?

— Большие. Захватили дивизионный обоз, два орудия, перебита штабная команда.

Зотов замолчал и стал перебирать лежавшие в папке бумаги. За окнами слышались в густеющих сумерках слабые звуки дождя. Чей-то голос лениво покрикивал на шлепающих по грязи лошадей.

— Ничего, скоро мы и до Махно доберемся, — проговорил Буденный, нахмурившись.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   45


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница