Александр Аникин (Новосибирск) ахматова и анненский. О «петербургском»



Скачать 117,97 Kb.
Дата01.06.2016
Размер117,97 Kb.
Александр Аникин

(Новосибирск)

АХМАТОВА И АННЕНСКИЙ. О «ПЕТЕРБУРГСКОМ» АСПЕКТЕ ТЕМЫ

На экземпляре «Тихих песен», подаренном Н.С.Гумилеву, Анненский надписал стихи: «Меж нами сумрак жизни длин­ной, // Но этот сумрак не корю, // И мой закат холодно-дын­ный // С отрадой смотрит на зарю» 13, с.2211. Эти стихи впол­не можно понять как обращение не к одному Гумилеву, а к нарождающемуся поэтическому поколению, будущему Поэту (ср. стихотворение в прозе «Мысли-иглы»). Четверостишие Ан-ненского, написанное, по-видимому, в 1904 году, допустимо рассматривать как своего рода предначертание еще только открывавшейся главы русской литературы — «Анненский и последующая русская поэзия». Как мы попытаемся показать ниже, четверостишие дает еще одно подтверждение мысли, обозначенной в строках Ахматовой «Он был преддверьем, предзнаменованьем // Всего, что с нами позже совершилось» 15, С.4061. Речь идет, в частности, о мировой славе Ахматовой, а также о судьбоносной роли в ее жизни и творчестве Петер­бурга-Ленинграда и петербургского текста 1131, унаследовании ею — в значительной мере именно через Анненского — неко­торых основополагающих традиций этого текста (сюда отно­сится, помимо прочего, цитатность, ср. обширный «аннен­ский» цитатный пласт Ахматовой 121 и связанные с ним цен­ности (воспоминание, память, совесть, слезы, дети Ш и др.).

Образ заката в выписанном нами катрене (перекликаю­щийся с «закатными думами» в стихотворении «На северном берегу») восходит к пушкинскому прототипу (<..мой закат пе­чальный» в «Элегии»). Этот образ выполняет авторское зада­ние, сходное с тем, которое имел в виду Анненский, говоря о герое «Господина Прохарчина» Достоевского: «...можно ли бы­ло, казалось, лучше оттенить свою молодую славу, и надежды, и будущее, как не этой тусклой фигурой...» (14, с.341; к се­мантике «тусклости» у Анненского ср. еще, например: «О, туск­лость мертвого заката» [«Тоска кануна»]). Заря характеризу­ется лишь косвенно, но ее описание соотносится с образами развернутой в трагедии Анненского «Меланиппа-философ» версии мифа об Эоле и эолидах. В уста отца Эола, уходящего из жизни старца Геллена, здесь вложены слова: «Остатки сил берег я, мой Эол, // Чтобы тебя увидеть и зарею // Полюбо­ваться славы эолидов». Мотив «остатков сил> находит себе аналог в стихотворении «Гармония»: «Я жадно здесь, покуда небо знойно, // Остаток дней туманных берегу» (см. также да­лее). О жребии потомков Эола говорит ослепленной Меланип-пе ее мать, превращенная в звезду Гиппа: «Твоих детей про­славлен будет жребий [...] А Посейдон // Мне обещал вернуть тебе и зренье, // Чтоб дивными натешились глаза» (ср. образ ослепленной музы Анненского в посвященном его памяти сти­хотворении Гумилева 1911 года: «И раны, раны вместо глаз»; ценность зрения в творчестве Анненского нередко мыслится через возможность видеть детей, напомним слова Меланип-пы: «Мои глаза I...J О, дети..." 13, с.359]).

В катрене Анненского закат «смотрит» на зарю, что, по-видимому, предполагает краткость или отсутствие временно­го разрыва между ними — в духе пушкинского.- «Одна заря сменить другую // Спешит, дав ночи полчаса» (мотив, использо­ванный Анненским при анализе «Петра» Блока: «...самая за­ря, когда она сменит, наконец, ночь, покажется поэту лишь вспыхнувшим мечом во все той же L.J руке медного всадни­ка» (4, с.3401). Скрытая связь с темой Петербурга и петербург­ского текста имплицирует в рассматриваемом четверостишии наиболее сокровенные компоненты его содержания. Аннен-ский как бы открывал адресату круг высших проблем жиз­ни и творчества, вовлекая его в поиски ответа на них и тем самым указывая наиболее достойное для поэта предназначе­ние. Анализируемый текст находит параллель в статье Аннен­ского «Достоевский в художественной идеологии», в которой отражаются ключевые для его размышлений о Достоевском мысли о неслиянности мечты и действительности, «непризна­нии жизни», порыве мечтателя (эволюционировавшего, по Ан-ненскому, от героя «Белых ночей», через «подпольного чело­века», к Раскольникову) к «овладению действительностью» 17, с.43]. Петербург мыслится при этом — сквозь призму творче­ства Достоевского — как формируемая природным (закат, небо) и культурным (лестницы, окна, стены и проч.) началами среда, являющаяся фатальным источником зла. Согласно Ан-ненскому, Достоевский оставил Раскольникова «чистеньким», «...внимательно защитив его от крови мистическим бредом июльских закатов с тем невинным гипнозом преступления, ко­торый творится только в Петербурге, в полутемных перехо­дах черных лестниц, когда сквозь широко распахнутые окна и на мышастость заплеванных серых ступеней I...1 укоризнен­но смотрит небо цвета спелой дыни» (4, с. 186-187].

В адресованном Гумилеву четверостишии внимание скон­центрировано на той части развернутой в критической статье панорамы Петербурга, которая находится над ним, ср. мысль Анненского, согласно которой пушкинский Петербург, «Петра творенье», находится «уже где-то над нами с ко­лоритом нежного и прекрасного воспоминания» [4, с.3581. Персонифицированный закат как бы отводит свой взгляд от простирающихся внизу картин «ужаса жизни» и устремляет его на зарю. Этот взгляд напоминает эпизод «Бе­лых ночей», когда мечтатель «неравнодушно смотрит [...] на ве­чернюю зарю, которая медленно гаснет на холодном петербург­ском небе» («Ночь вторая») — с той разницей, что смотрящий на «зарю» (эвентуально — утреннюю) автоописательный «за­кат» Анненского соответствует и «вечерней заре» и мечтате­лю «Белых ночей».

Очень важным в рассматриваемых текстах является мо­тив укора, вводящий основоположный для Анненского и для его понимания Достоевского мотив совести. Тот факт, что в цитированном отрывке статьи Анненского «уко­ризненный» взгляд исходит от неба над Петербургом, по-ви­димому, подразумевает сквозную действенность укора сове­сти, который оказывается как бы разлитым в самом воздухе города, коррелируя с петербургским «гипнозом преступле­ния». Отсюда недалеко до воззрений Анненского, согласно ко­торым в мире существует лишь известная сумма зла и «со­весть учит человека не уклоняться от страдания, чтобы оно не придавило соседа I..J двойной тяжестью» 14, с. 1461. Аннен-ский писал, что каждое человеческое я обречено жить «сре­ди природы, где, немо и незримо упрекая его, живут такие же» [4, с.1021. Эта мысль нашла и стихотворное выражение (в фи­нале «Гармонии», см. далее), тем более интересное для нас, что ему предшествуют цитировавшиеся стихи о «жадно» сбере­гаемом «остатке дней».

В четверостишии мотив укора совести выражен отрица­тельно, что вполне согласуется с уже упомянутым подъемом зрительной перспективы (в сравнении с параллелью в кри­тической прозе). И направление, и мотивировка этого подъ­ема задается, главным образом, «Преступлением и наказани­ем»: от черных, заплеванных лестниц и «знойного запаха из­вестки и олифы» ((4, с.28, 182J; ср. в «Тоске вокзала» мотивы «известки», «зноя полудней» и «краски») чреватого преступ­лением Петербурга — через муки «больной совести» — к заре обновления, новым горизонтам жизни и красоте («А если грязь и низость — только мука //По где-то там сияющей кра­се...» 13, с.1151). Ср. в финале романа картину духовного воз­рождения героев: «...в этих больных и бледных лицах уже си­яла заря обновленного будущего, полного воскрешения в но­вую жизнь* (бледность лиц как бы оттеняет сияющую в них зарю).

Поэзия Ахматовой и, в частности, ее классические город­ские пейзажи, глубоко впитала звучавшую в творчестве Ан-ненского поэтическую «музыку» — актуализацию рефлексии сугубо городского я, чью совесть «смутно тревожит» какое-то «неясное» воспоминание (ср. у Ахматовой «...меня воспомина­ние точит* («Подвал памяти»]), и которое, будучи «сцеплено» с окружающим миром, не может уйти «от глаз не-Я» (мотив, связанный с гоголевским «Портретом» 14, с. 13, 18, 3581; ср. еще стихотворение «Поэту»). Эта «музыка» сопряжена, помимо прочего, с лирическим «разыгрыванием» динамики света и те­ни, «сумрака». Приведем в качестве примеров стихи, посвя­щенные О.С.Глебовой-Судейкиной и «выводящие» на «Поэму без героя»: «Что ты видишь, тускло на стену смотря, // В час, когда на небе поздняя заря? I...1 Нет, я вижу стену только — и на ней // Отсветы небесных гаснущих огней» («Голос памя­ти»); «Как лунные глаза светлы, и напряженно // Далеко ви­дящий остановился взор. // То мертвому ли сладостный укор...» (5, с.172]. Добавим сюда же «анненско»-ахматовские пе­реклички, связанные с «мистическим» воздействием неба, зорь и закатов, ср. у Анненского: «Небо нас совсем свело с ума» (3, с. 102); «Только зори ль здесь кровавы» 13, с.2001; у Ахмато­вой: «Было душно от зорь, нестерпимых, бесовских и алых» 15, с. 165]; «И какое незримое зарево (вариант. «И зачем ленинград­ское зарево») // Нас до света сводило с ума?» 15, с.232, 412]; «За­ря была себя самой алее* 15, с.254]; «Но самой проклятой вос­ходит заря...» 15, с.260].

В числе дезидерат поэзии, способной передать современ­ное я, Анненский указывал на «более беглый язык намеков, недосказов, символов...» 14, с. 102]. Отсюда открывается путь к пониманию свойственного Анненскому опущения «звеньев поэтической логики», нередкого и у Ахматовой 19, с.731, чья по­эзия, согласно авторитетному определению, является «поэзи­ей намеков, эмоционально недоговоренного, смутных указа­ний» (18, с.444; 151; напомним и другой образ лирики ранней Ахматовой 1В.В.Гиппиус!: «сдавленная боль, сжатые губы и глаза, готовые заплакать» [11, с.1911). Чрезвычайно симптома­тично, что в лирической параллели приведенного высказы­вания Анненского «недосказ» мыслится как нечто связанное с севером, по существу, с Петербургом: «И люблю я сильнее в разлуке // Полусвет-полутьму наших северных дней, // Не­досказанность мысли и муки...» 13, с.194]. Ср. стихи Некрасова, фиксирующие специфически петербургское настроение 110, с.24): «Помнишь ли труб заунывные звуки, // Брызги дождя, полусвет, полутьму?» (в связи с мотивом любви к «северным дням» вспомним фрагмент «анненского» восприятия мечта­теля из «Белых ночей»: «Этот человек 1...1 еще больше любит нашу холодноватую белую ночь» 14, с. 1241). Другой пример из Анненского: «Полусон, полусознанье, // Грусть, но без воспо­минанья 1...] холод ранит, // Мягкий дождик...» (13, с. 163); ср. в «Господине Прохарчине»: «Полусон, полубред налегли на I...1 голову больного»; синкретизм «дремотности» и «капели» с его «Достоевскими», а также бодлеровскими импликациями был очень характерен для Анненского 14, с.25,203-204, 459Н. Из ах-матовских параллелей приведем стихи, актуализирующие со­единение «холода», «дождя» и «раны»: «И моют светлые дожди // Его запекшуюся рану... // Холодный, белый, подожди, // Я тоже мраморною стану» (15, с.261; ср. также «Расе» Аннен­ского и проч.).

Замкнутое на совести и воспоминании-припоминании «ан-ненское» противопоставление действительности и мечты от­разилось в поэзии Ахматовой (например: «И так близко под­ходит чудесное // К развалившимся грязным домам...» 15, с. 1661; ср. у Анненского разбор «Незнакомки» Блока, во мно­гом суммируемый словами «мечта расцветает так властно, так неумолимо...» (4, с.363]), будучи, однако, подчинено оказавше­муся у Ахматовой более значимым противопоставлению дей­ствительности и памяти-совести.

Именно основоположная роль в ахматовской поэзии нрав-

ственного начала, вполне отвечавшая представлениям Ан-ненского о драме как «сгущении» прошедшего «между ужа­сом и состраданием» нравственного бытия человечества (4, с.58], позволила Ахматовой в своем творчестве «подъять» без­мерное бремя страданий и грехов своего поколения — в соот­ветствии с основным предикатом поэта или трагического ге­роя произведений Анненского (включая переводы Еврипида). Формула, соответствующая этому предикату, проходит через все жанры творчества Анненского. Несколько иллюстраций: «...ради муки, // Подъятой им свободно, не оставьте // Фа-миру...» 13, с.5761; «Зачем же 1...1 я L.1 столько мук подъяла, что­бы вам // Отдать сиянье солнца?..» («Медея»; героиня терза­ется при виде своих детей, обрекаемых ею на смерть, — ср. у Анненского мотив «томленья», любви к больным или искале­ченным «детям» фантазии поэта 13, с.91, 171 и др.; 4, с. 1281 и ахматовский мотив сжигания стихов); «Тот, грехи подъявший мира [...] Так ли дочерь Иаира // Поднял некогда Христос?» (3, с. 137]. Та же формула относится к Достоевскому [4, с.238] и Го­голю, о котором Анненский писал: «Что было бы с нашей ли­тературой, если бы он один за всех нас не подъял когда-то это­го бремени и этой муки...» ((4, с.228-229); выделено Анненским. — А.А.). Существенно, что ахматовские представления о раз витии русской поэзии XX века (Анненский—Гумилев, Ахма­това, Мандельштам, Хлебников, Маяковский, Пастернак [6, с.202-203; 16, с. 1351) напоминают воззрения Анненского на эво­люцию русской литературы после Гоголя (Гоголь—Достоев­ский, Толстой, Островский, Писемский, Гончаров, Тургенев [4, C.229-232D.

Память-совесть выступает у Ахматовой как важнейшее творческое начало, но и как безжалостный судья и «кара­тель» самого поэта — подобно «творческой совести» Достоев­ского—Анненского 14, с.237-240 и др.1: И только совесть с каж­дым днем страшнее // Беснуется: великой хочет дани» (15, с.911; ср. у Анненского: «В нем* совесть сделалась пророком и поэ­том, // И Карамазовы и бесы жили в нем» («К портрету Досто­евского»!); «А я всю ночь веду переговоры // С неукротимой совестью своей. //Яговорю: "Твое несу я бремя // Тяжелое..."» 15, с.187); «Гы неотступен как совесть» ([5, с.1951; ср.: «...ты как совесть передо мной станешь...» [«Братья Карамазовы» 4, 11, IV). «Поэзией совести», порождением петербургского текста и, в конечном счете, самого Петербурга, продиктованы, напри­мер, ахматовские строки «И царицей Авдотьей заклятый, //

Достоевский и бесноватый, // Город в свой уходил туман» 15, С.3671. «Россия Достоевского» в первой «Северной элегии» — это Россия, увиденная sub specie «Достоевского» Петербурга (ср.: «...это административный центр России, и характер его должен отражаться во всем» [«Преступление и наказание» 6,1111).

Эпитет «достоевский» — один из ключей к развернутой в «Поэме без героя» картине Петербурга как города, порожда­ющего трагедию (смерть «гусарского мальчика»), но и чувство вины за нее (ср. характерное для творчества Ахматовой чув­ство «неискупаемой, хотя, может быть, и невольной или да­же потенциальной вины...» (14, с.1101. Рано осознанная Ахма­товой «всеобщая греховность» «мира 10-х годов» была «подъ­ята» ею в своих стихах, особенно в «Поэме», где в обращении к памяти-совести, принятии на себя вины (индивидуальной или общей) и в раскаянии был найден путь, ведший к спасе­нию 112, с.244].

Ахматовский «Реквием» стал «криком» «стомильонного на­рода», рыданием «Музы плача» по собственному сыну, по «Ру­си» и по Ленинграду — «ненужному привеску» «возле тюрем своих». Изображение города пронизано «ужасом жизни», «ре­альные воздействия» которого [4, с.351 исходят из «тюремных затворов», «кровавых сапогов» и т.п. Его панораму венчают «белые ночи», глядящие «ястребиным жарким оком, и «звез­ды смерти» («И прямо мне в глаза глядит // И скорой гибелью грозит // Огромная звезда»). Город перенасыщен злом, и бре­мя мук, приходящихся на каждого страдающего, слишком ве­лико: «Нет, это не я, это кто-то другой страдает. // Я бы так не могла...» Стихи «Реквиема», в которые вылилась одна из та­ких мук, возвращают, быть может, к «Гармонии» Анненско-

ГО:


Там тюремный тополь качается, И ни звука, — а сколько гам Неповинных жизней кончается...

А где-то там мятутся средь огня Такие ж я, без счета и названья, И чье-то молодое за меня Кончается в тоске существованье.

Образ пушкинского Петербурга — находящегося «где-то над нами» «града», возможно, отразился в последних двух строках ахматовского четверостишия об «Онегине»: «"Онеги­на" воздушная громада, // Как облако, стояла надо мной». Это четверостишие представляет собой своего рода «анти-образ» к пушкинскому «...пыльные громады // Лежалой прозы и сти­хов // Напрасно ждут себе чтецов...» (ср. «Читателя» Ахмато-

вой). Мотив «громады», вместе с тем, прямо ассоциируется с картинами Петербурга у Пушкина, например, в «Медном всад­нике»: «Громады стройные теснятся //Дворцов и башен...*. «Воздушность» — устойчивое определение пушкинской поэ­зии в творчестве Анненского: *...осиянно-воздушное пушкин­ское слово» [4, с.228); «...форма поэтического выражения ста­ла так воздушна...» [4, с.329]. Пушкинский подтекст очень ве­роятен для строк «Ты памятник оставишь по себе, // Незыб­лемый, хоть сладостно-воздушный» (3, с. 1561. Следует упомя­нуть и о связанной с легкостью и воздушностью пушкинской теме «ножек» с ее импликациями у Достоевского (ср. в «Бра­тьях Карамазовых»: «Вашему Пушкину за женские ножки мо­нумент хотят ставить...») и у Ахматовой («Пушкин»).
1. А.Е.Аникин. Ахматова и Анненский. Заметки к теме. I. Препринт.
Новосибирск, 1988.

2. А.Е.Аникин. Ахматова и Анненский. Заметки к теме. II. Препринт.


Новосибирск, 1988.

3. И.Анненский. Стихотворения и трагедии. «Библиотека поэта».


Большая серия. Л., 1959.

4. И.Анненский. Книги отражений. «Литературные памятники». М.,


1979.

  1. Анна Ахматова. Стихотворения и поэмы. «Библиотека поэта».
    Большая серия. Л., 1976.

  2. Анна Ахматова. Сочинения в двух томах. Том 2. М., 1986.

  3. Н.Т.Ашимбаева. Достоевский в критической прозе И.Анненско-
    го. — «Вестник Ленинградского университета», 1985, № 9.

  4. В.В.Виноградов. Избранные труды. Поэтика русской литерату­
    ры. М., 1976.

  5. В.М.Жирмунский. Творчество Анны Ахматовой. Л., 1973.




  1. В.Н.Орлов. Поэт и город. Л., 1980.

  2. Р.Д.Тименчик. «Вечер» А.Ахматовой. — В кн.: Памятные книж­
    ные даты. 1987. М., 1987.

  3. Р.Д.Тименчик, В.Н.Топоров, Т.В.Цивьян. Ахматова и Кузмин. —
    «Russian literature», 1978, VI-3.

  4. В.Н.Топоров. Петербург и петербургский текст русской литера­
    туры. — В кн.: Труды по знаковым системам, XVIII. Тарту, 1984.

  5. Т.В.Цивьян. Античные героини — зеркала Ахматовой. — «Russian
    literature», № 7/8, 1974.

  6. Т.В.Цивьян. Наблюдения над категорией определенности—не­
    определенности в поэтическом тексте (поэтика А.Ахматовой). — В кн.:
    Категория определенности-неопределенности в славянских и балкан­
    ских языках. М., 1979.

  7. Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Том 1. Париж,

1976.
Каталог: articles
articles -> Мотивы выбора специальности и вуза как фактор профессионального становления специалиста
articles -> Инновационное образование: вызовы и решения
articles -> Информационно-аналитическое сопровождение в системе факторов эффективности инновационной образовательной деятельности вуза
articles -> Использование инноваций, как составляющих компонентов инфраструктуры рынка образовательных услуг
articles -> Печатается по решению кафедры
articles -> Повышение квалификации педагогов
articles -> Этап Время Деятельность учителя
articles -> Приложение №4 Ответы на вопросы
articles -> Кобаидзе Нина Иванована


Поделитесь с Вашими друзьями:


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница