Абстрактного имени Москва 1997 ббк 81



страница1/19
Дата13.02.2016
Размер4.87 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19


Л.О.Чернейко

Лингво-философский
анализ

абстрактного имени

Москва 1997


ББК 81

Ч45


Печатается по постановлению
Редакционно-издательского совета
филологического факультета
МГУ им. М.В. Ломоносова

Рецензенты:


доктор филологических наук
В.Н. Прохорова,
кандидаты филологических наук
И.М. Кобозева, А.А. Поликарпов



Ч45

Л.О.Чернейко

ЛИНГВО-ФИЛОСОФСКИЙ АНАЛИЗ АБСТРАКТНОГО ИМЕНИ. М., 1997.

Приложение: Шкала конкретности-абстрактности

В работе обсуждаются актуальные вопросы, связанные с анализом абстрактного имени с когнитивных позиций; дается шкала «конкретности-абстрактности» субстантивов; предлагается метод анализа сочетаемости абстрактных имен, позволяющий моделировать гештальтную структуру стоящего за ними концепта; проводится идея о разных степенях освоения содержания абстрактного имени и способах его существования в индивидуальном сознании: интуитивный, геометрический, метафорический, дискурсивный.

Книга адресована широкому кругу лингвистов и всем, интересующимся философией языка.

Изготовление оригинал-макета


и компьютерная верстка Ю.М. Волгин

Помощь в подготовке

электронной версии Н.К. Капитонова


ISBN 5-7918-0014-2

Чернейко Л.О.

Оглавление

Тема моя столь расплывчата, столь неопределенна,

что границы ее расширяются до бесконечности;

мне придется избрать определение более узкое

и ограничить мои мысли таким пространством,

какое я смогу охватить целиком.

Пьер Симон Балланш

Предисловие

Среди лингвистических объектов абстрактное имя занимает особое положение. Хотя абстрактное имя постоянно привлекает к себе внимание исследователей, оно не охвачено единым взглядом во всех своих свойствах и проявлениях. Главная причина состоит в многоликости и неоднородности экстенсионала термина "абстрактное имя", за которым стоят и существительные (совесть, везение, белизна), и прилагательные (весомый и интеллигентный), и глаголы (созидать, вопрошать), объединенные тем, что все они “от чего-то отвлечены”: от носителя признака или агенса действия, а что касается глаголов, то они абстрагированы от непосредствен­ного протекания действия во времени1.

Предмет нашего внимания — абстрактные субстантивы. Названы они именами в традициях противопоставления имени и глагола2, в той традиции в частности, где считается, что “имя есть покоящийся мир”3.

В класс абстрактных имен-субстантивов (далее: АИ) традиционно объединяются имена психических состояний (эмоциональ­ных и ментальных) (страх, счастье, сомнение), имена ситуаций (измена, карантин), имена отношений (конфликт, дружба), имена этических и эстетических понятий (долг, совесть, красота), имена-категории естественного (природного и социального) мира (материя, социум), гиперонимы (водоем, растение). Все эти группы имен имеют общие свойства. Но имеют также и различия.

Грамматический критерий (отношение к счету, счетность) не является единым и достаточным основанием для объединения перечисленных групп имен в особый лексико-грамматический класс, поскольку абстрактное по семантическому основанию имя (например, мысль, идея) оказывается конкретным по основанию грамматическому (мысль — мысли, идея — идеи, две мысли, идеи).

Референциальный критерий также не способен сам по себе прояснить, в чем состоит семантическая сущность АИ. Принадлежа высказыванию и характеризуя дискурс, референция соотносит высказывание с действительностью. И в этом плане все составляющие высказывания референтны4, но в разной степени. При этом сама действительность неоднородна, и наряду с материальной, телесной субстанцией есть субстанция идеальная, не менее действительная, чем первая. Поэтому в основе типологии референции имени могут лежать не только категория определенности/неопределенности, как в концепции Е.В.Падучевой5, но и характер самой действительности, ее неоднородность и нелинейность.

Сложность объекта исследования предопределяет трудность его постижения. В настоящей работе, не претендующей на недосягаемые для одного исследователя полноту и всеохватность материала, ставятся вполне конкретные цели: определить статус абстрактного имени в отношении к его антиподу — имени конкретному и к его ближайшему соседу — имени отвлеченному, а также осмыслить особенности семантической структуры АИ на фоне этих имен, особенности его парадигматической организации и поведения в речи.

В работе развиваются три основные идеи: 1. Абстрактное имя отличается и от отвлеченного, и от конкретного характером обобщения явлений действительности. Оно индуктивно-дедуктивно. АИ — мера, которую разум прикладывает к действительности, формируя разные пласты реальности. Собственно абстрактные имена — это своего рода “точка зрения” языка на мир, становящаяся в дискурсе точкой зрения говорящего и выражающаяся самим выбором имени и его комбинацией с другими знаками. 2. В отличие и от имен конкретных, и от имен отвлеченных инвариантная часть содержания АИ значительно меньше его вариативной части, производной от опыта языковой личности, что заставляет видеть в содержании АИ перевес прагматического компонента над семантическим, если принимать их разделение в овеянном традицией виде, и сублогического — над логическим. АИ — это диалоговые слова, так как, имея валентность на дескрипцию, они вводят в высказывание имплицитный “эпистеми­ческий модус” (термин Н.Д.Арутюновой) незнания. 3. АИ как языковая, универсальная форма бытия элементов невидимого духовного интеллигибельного мира обрастает “плотью” — результатом проекции бестелесных сущностей на предметы видимого мира, составляющие повседневный опыт личности. Содержание АИ моделируется через концепт, включающий логический и сублогический страты. Структура концепта представлена логическими и сублогическими образами.

Исследуемый в работе материал извлекался на протяжении нескольких лет из текстов разных жанров, так что в основе его лежит не вокабула (resp. словарная дефиниция), а результат препарирования высказывания — единицы дискурса. Особой ценностью обладает речь спонтанная, неподготовленная, так как именно она позволяет, как представляется, увидеть языковое сознание в его природной ипостаси и именно ту его сферу, где спрятано отношение к миру, его видение, его оценка. Кроме того, такой несловарный и неидеографический подход к отбору материала позволяет выделить культурно значимые единицы, обеспечивающие диалог, для которых вокабулы выступают как фон, высвечивающий фигуру. Однако нельзя не признать, что на этом пути есть свои рифы, которые мы в меру сил старались обойти.

Композиция работы определяется осознанием той основополагающей роли, которую играет абстрактное имя в духовной жизни человека. Оно вообще делает эту жизнь возможной. Есть и другие формы выражения жизни духа, но слово универсально. Духовная жизнь человека определяется наличием главных антиномий: “добро/зло”, “прекрас­ное/безобразное”, “истина/ложь”, формирующих три сферы духа: эти­ку, эстетику и логику, чему на деятельностном уровне соответствуют нравственность, искусство и наука. Поэтому абстрактное слово рассма­тривается нами и в моральном сознании, и в художественном, и в научном. Однако в центре внимания стоит сознание обыденное, потому что только через него мы способны определить и уровень духовности общества, и степень освоения личностью духовного богатства.

Как писал Х.Ортега-и-Гассет, “логика, этика, эстетика суть три предрассудка, благодаря которым человек возвышается над животным миром и, опираясь на них, как на сваи, разумно и свободно возводит здание культуры”6. Нельзя не разделять мысль Ортеги-и-Гассета, что имена этих “предрассудков” создают культуру и в этом смысле все они “культурные концепты”. Однако на “сваях предрассудков” трудно строить что-либо разумно. Вера в торжество рациональности есть тоже предрассудок. Избежать его едва ли удалось и в этой работе.

Структура работы аналогична структуре концентрических кругов: материал “нанизывается” на центральную идею, суть которой — неоднородность абстрактного имени и семантическая полифония культурно значимых имен. Различные аспекты рассмотрения избранного объекта исследования с позиции центральной идеи обусловливают выделение глав и параграфов.

Главы объединяются в две части. В первой сосредоточены вопросы онтологии абстрактного имени: осмысляются характер действительности, с которой соотносятся абстрактные имена как знаки, и особенности существования этих знаков в коллективном и индивидуальном типах сознания как обыденном, так и научном. В этой же части рассматриваются проблемы понимания абстрактного имени и формы экспликации понимания в тексте.

Вторая часть работы касается семантической структуры абстрактного имени, специфики его полисемантической организации, отношения к семантической эквивалентности системной и текстовой, а также обусловленности нейтрализации семантических различий характером как семантической оппозиции, так и семантической позиции. Особое место в этой части уделено концептуальному анализу культурно значимых абстрактных имен, объектом которого является метафорическая сочетаемость имени, репрезентирующая так называемое “языковое знание”.

Диалектика конкретного и абстрактного является базовым принципом существования абстрактного субстантива в континууме сознания и речи. Этот принцип избран в работе в качестве метаязыковой стратегии.

ЧАСТЬ I

ФЕНОМЕНОЛОГИЯ


АБСТРАКТНОГО ИМЕНИ


Феноменология есть осязание умом
смысловой структуры слова.


А.Ф. Лосев

Глава 1

АБСТРАКТНОЕ ИМЯ КАК ФИЛОСОФСКАЯ
И ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА

1. Действительность и реальность

Проблема отражения в языковых знаках мира внешнего, окружающего человека (среда), и мира внутреннего ("Я"-пространство) относится к числу фундаментальных проблем и философии (в ее разделе эпистемология), и языкознания (семантика).

Основная функция единиц языка, коммуникативная, невозможна, как известно, без дифференциации и интеграции явлений действительности. Если обратиться к миру вещей, то его отражение в языке основано на процедуре обобщения в слове единичных элементов материальной субстанции на базе сходства их чувственно воспринимаемых свойств. Группируя единичные предметы материального мира (а в природном и рукотворном мире есть только единичное: отдельное и самостоятельное, но связанное между собой видимой или невидимой связью) по их имеющему объективное основание, но субъективно воспринимаемому сходству, язык как модель этого мира создает его уникальную таксономическую картину.

Существенно различается по языкам картина предметного, вещного мира: что представляется сходным для одних (скорлупа ореха = скорлупа яйца, но пепел и зола в русском языке), оказывается самостоятельным и раздельно существующим для других (l’cale — скорлупа ореха, la coquille — скорлупа яйца, но la cendre — пепел и зола (пепел = зола) во французском7). То, что открыла миру гипотеза Сепира — Уорфа, подтверждено и уточнено сопоставительным анализом лексико-семантических групп, ставших предметом осмысления для большого числа исследователей. Вывод, который можно сделать из наблюдений за соотнесением знака и фрагмента неязыковой действительности, с одной стороны, и знака в системе других знаков — с другой, сводится к тому, что, во-первых, коллективный разум не “видит” того, что не названо словом, но то, к а к он это видит, зависит от структуры языка, а применительно к лексико-семантическому уровню — от количества слов, которые приходятся на некоторое семантическое пространство, и способа их связи.

Говоря о знаках материальных предметов, следует отметить двойную детерминацию их семантики, экстра- и интралингвистическую зависимость: контуры экстенсионала (денотата) знака очерчиваются его интенсионалом, производным от структуры лексико-семантической парадигмы той или иной языковой системы8. Характерной чертой языков, как писал Дж.Лайонз, является то, “что они налагают на реальный мир некоторую лексическую "категоризацию" и как бы проводят в различных местах "произвольные" границы”9.

Еще более глубокие различия между языками обнаруживаются в картине непредметного, умозрительного мира. Определение значения как того, “что мы имеем в виду или держим в голове, когда произносим слова”10, всецело прагматично и, как представляется, в первую очередь относится не к знакам вещей — предметов мира материального, а к знакам предметов мира идеального (бестелесной субстанции), но от этого не менее (а, может быть, даже и более) действительного, чем мир материальный11.

Если языковой субъективизм в отражении материального мира разными языковыми сознаниями проявляется в несовпадении структуры таксонов, то в отражении мира непредметного, невидимого, пропущенного через сознание (а это отношения и связи элементов природного и социального мира), он проявляется в первую очередь в том, что сама идея, являющаяся результатом либо переноса вещей и их отношений в сознание, либо отрыва атрибута (акциденции) от субстанции (предмета), либо соединения разных идей в одну, возможна только в том случае, если есть слово, которое ее, эту идею, вмещает.

В рассказе С.Моэма “Дождь” цель, с которой христианские миссионеры плывут к туземцам, состоит в том, чтобы “привить им понятие о грехе”. Возможно возражение, что грех — понятие религиозное, а системы религиозных ценностей конфессионально различны. Но такое привычное для русского сознания понятие, как цвет, тоже не универсально12. А понятие быт с его негативной оценочной коннотацией (Быт заедает / затягивает / засасывает / придавливает / угнетает, о быт разбиваются отношения людей и их судьбы), активное в сознании русского интеллигента, отсутствует в народной культуре. Его нет, например, в архангельских диалектах13, нет и в просторечье, нет в европейских языках.

Это не означает, что у носителей русской народной культуры или представителей других культур нет тех трудностей повседневной жизни, которые испытывает наша интеллигенция и которые она измеряет словом быт. Они есть. Однако к ним нет такого отношения, такого рационально-эмоционального подхода. Нет потому, что народ воспринимает трудности как естественную форму жизни, а интеллигенция — как помеху, как нечто такое, что отрывает от главного, от той деятельности, которая только и позволяет человеку быть причастным к интеллигенции, то есть от умственной деятельности (в соответствии со словарными определениями имени интеллигенция). Говоря словами Ж.Пиаже, “высшей действительностью” (“пробным камнем”)14 для интеллигенции является именно этот вид деятельности с существующей ее дифференциацией. С высот именно этой действительности жизнь может квалифицироваться как быт, а быт выступать как реальность. В других возможных системах или при других точках отсчета быт не может рассматриваться как реальность.

Имя реальность представляет интерес для когнитивного анализа. Что мы знаем о внеязыковой действительности, которая стоит за этим именем? Что это “действительно существующее, не воображаемое”, как фиксирует его значение словарь С.И.Ожегова. Но действительно существующее неоднородно: есть действительность материальная, есть идеальная, обе они субстанциональны, обе активны, а активность, как писал Лейбниц, “свойственна сущности субстанции вообще”15.

Воображаемое, кроме того, может быть связано с действительностью как с “имевшим место быть, с существовавшим” (воспоминания), как с несуществующим, но в разной степени возможным (планы, мечты) и как с несуществующим и невозможным (фантазии). Воображаемое не может быть связано только с настоящим, поскольку сознание, по точному определению Л.С.Выготского, есть “рефлекс на рефлекс”16 в отличие от “рефлекса на раздражитель”, представляющего собою ощущение17.

Из положения Л.С.Выготского вытекает, что “рефлекс на рефлекс” и “рефлекс на раздражитель” находятся в отношениях дополнительного распределения, а это является косвенным аргументом для выделения настоящего момента как необратимого объективного времени ощущения, а прошлого и будущего — как обратимого субъективного времени сознания. “Сознание, — писал Л.С.Выготский, — должно быть понято как реакция организма на свои же собственные реакции”18 (“рефлекс рефлексов”), а они разведены во времени.

Вопрос о соотношении понятий действительность (бытие) и реальность ставился и в философских трудах, и в филологических. В соответствии с распространенным философским пониманием, реальность — это то, что лежит вне сознания. Но то, что находится вне идеальной субстанции сознания, русским языком означено как действительность. Она доступна сознанию в том случае, если облекается в те формы, которыми располагает сознание. В первую очередь это слова, делающие возможным со-знание и существующие в нем как чувственные и логические образы, связанные с образами акустическими.

Нерасчлененное НИЧТО может войти в сознание, а может и не войти. Но если оно входит, то через стадии НЕЧТО и ЧТО-ТО: Материя и ее законы не исчерпывают мироздания... в мире существует что-то еще, что отепляет мир, и это чувство можно назвать религиозным (Б.Раушенбах. Ех libris НГ 03.07.97); Результатом будет не просто футурошок, а нечто большее, не имеющее пока своего обозначения (П.Гуревич. НГ 27.05.97). Неопределенная номинация этого типа — свидетельство того, что индивидуальное сознание, погруженное в континуум действительности (внешней и внутренней), пытается получить информацию о том, что оно ощущает и, может быть, интуитивно знает. Но это только попытка ментального опознания того, о чем знает человек на уровне ощущения и интуиции.

Местоимения ЧТО-ТО, НЕЧТО индикаторы процесса извлечения рациональной частью сознания (рассудком, ratio) явле­ния (предмета) из континуума безымянного. Результатом этого процесса является “дискретизация” фрагмента иррационального континуума, его о-предел-ение и опредмечивание через имя, которое, единожды возникнув, получает или не получает в дальнейшем право на свое место в языке. Так, описывая свое переживание, Л.Н.Толстой пытается найти ему имя: Я очень хорошо знаю это чувство даже теперь последнее время его испытываю: все как будто готово для того, чтобы писать исполнять свою земную обязанность, а недостает толчка веры в себя, в важность дела, недостает энергии заблуждения; земной стихийной энергии, которую выдумать нельзя (Л.Толстой. Письмо к Н.Страхову, апрель 1878). Однако такое сложное чувство вряд ли можно обозначить одним именем, хотя для его причины Л.Н.Толстой аналитическое обозначение нашел это отсутствие энергии заблуждения.

Размышляя над формой ответа Что-то... на вопрос Что это такое?, Локк высказался достаточно категорично: отвечающие “о вещи, которую они, по их мнению, знают и о которой говорят... вообще не имеют отличной от других идеи... следовательно, относительно нее они в полном неведении”19. Безымянное через ощущение доступно подсознанию, но не совместному, социологизированному знанию. Так что реальностью может называться только то, что принадлежит сознанию, а не то, что находится вне его.

Однако неопределенные номинации, частотные и необходимые в поисковых конструкциях, создают особую форму действительности. Как отмечает Т.М.Николаева, рассматривая конструкции с то, “в состав основной ситуации входит... реальность”, то есть “основное событие”, передаваемое через неопределенное местоимение и его предикаты, “действительно и воспринимается как описание кусочка действительности”20. Такую форму действительности можно назвать предреальностью: в действительном мире что-то уже нащупано, но еще не опознано. Это движение “на ощупь” — необходимая форма обыденного, художественного и научного познания.

Знания о вещах видимого мира мы “не можем иметь... иначе как при посредстве получаемых нами от них идей”21, писал Декарт. Если же нет идеи вещи (resp. ее обозначения), то “можно ли будет в таком случае утверждать, что эта вещь есть действительно реальная вещь”22, задавался вопросом А.Ф.Лосев.

В зависимости от исходных мировоззренческих посылок вне коллективного сознания могут располагаться не только материальные предметы, но и идеи, как это представлено, например, в концепции Платона. Считать реальностью совокупность объектов познания (объективная действительность), не зависимых от субъекта, можно только условно, поскольку субъект и объект познания находятся в сложных взаимоопределяющих отношениях: нет объекта без субъекта23. Однако вполне логично усматривать реальность в “зависимой” от субъекта действительности, то есть именованной. Если выражать свое восприятие мира (творить) можно не только словесно (музыка, живопись), то мыслить без слова невозможно, ибо слово, как писал А.А. Потебня, есть “необходимое условие понятия”24 и мысль, по определению Л.С.Выготского, “не выражается в слове, но совершается в слове”25.

Можно сказать, что за именем реальность стоит наблюдаемая действительность. Однако и такое утверждение вызывает новые вопросы, поскольку в определение одного неизвестного входит другое неизвестное — “наблюдаемая действительность”. Наблюдение — сложный ментальный процесс, а отнюдь не простое ощущение, происходящее только на бессознательном уровне, на котором человек — часть природы. Уже восприятие, как считают психологи, “предполагает акт категоризации”26, и “всякий перцептивный опыт есть конечный продукт процесса категоризации”27. Наблюдение же включает в себя направленное внимание, интерес и связано с целеполаганием.

Как целенаправленное восприятие наблюдение имеет иной вектор, нежели простое восприятие, а именно: от субъекта к наблюдаемому явлению, которое в этом случае становится объектом. В научном сознании явление в процессе его изучения может оставаться безымянным довольно долго. Имя сигнализирует, что явление терминировано, то есть отграничено от смежных с ним, осознано как элемент субстанции и рассматривается разумом как наличное бытие28.

В обыденном сознании наблюдаемая действительность — это всегда означенная (именованная) действительность: человек не может наблюдать НИЧТО. Наблюдение за НЕЧТО (ЧТО-ТО) означает особые условия взаимодействия субъекта и предмета наблюдения (предмет Х далеко, его плохо видно, он не соответствует по своим параметрам имеющимся в сознании наблюдателя прототипам и под.), затрудняющие его идентификацию. Это объективные условия восприятия видимого окружающего мира. Объктивные условия восприятия ощущаемого, но неосознаваемого рассматривались выше.

Можно говорить и о “субъективной неопределенности понятия, возникающей в том случае, когда говорящий в момент речи не очень ясно отдает себе отчет в различиях между сходными понятиями и предметами”29. Но предпосылкой неразличения понятий в идиолекте являются наличие и различение этих понятий в коллективном языковом сознании.

В художественном сознании именования множатся безгранично, подчиняясь законам номинации, обусловленным эстетической функцией языка30 и проявляющимся по-разному в зависимости от типа идиостиля31.

Нельзя не согласиться с утверждением, что “познание начинается не с мыслей, а с наблюдений и действий над предметной действительностью”32, но нельзя упускать из виду и то, что наблюдение осуществляется с высоты имен, о-предмет-ивших действительность (физическую и идеальную), объект-ивировавших ее. Объективация действительности и означает, что “материальное становится идеальным только в том случае, если материальное преобразовано в актуальную форму деятельности с реальным предметом в сознании человека и выражено общезначимыми для всех носителей формами языка”33. Из этого положения вытекает, что физическое становится метафизическим (идеальным) при посредстве материи особого рода — языка, специфика которого обусловлена его локализацией в нелинейном пространстве сознания и в линейном пространстве речи, а также в том, что он обеспечивает возможность “видеть все, что мы видим”, хотя сам язык — среда невидимая34. Идеальное становится “видимым”, когда оно материализуется, то есть “выражается общезначимыми для всех носителей формами языка”. И в этом случае также возникает реальный предмет в сознании человека.

Можно сказать, что отношения между понятиями действительность (онтология) и реальность, как мы его сформулировали, следующие: не все то, что действительно, реально (falaise с позиций русскоязычного сознания действительность, но не реальность, тогда как для носителей французского языка — это и действительность, и реальность, поскольку есть для этой действительности слово), но все то, что реально, одновременно и действительно: быт — это реальность и действительность с позиции русского сознания, но действительность идеальная, сложно преломляющая действительность материальную; с позиций других языковых сознаний — это не реальность и не действительность.

Предвижу вопрос-возражение: если мы можем охарактеризовать человека как любителя биться об заклад (пример В.Г.Гака: соответствие во французском языке — gageur) или часть ландшафта как плоскогорье, с одной стороны обрывом спускающееся к морю (пример В. Дорошевского: соответствие во французском языке — falaise), следует ли из этого, что в русском языке нет эквивалентных этим обозначениям понятий и в русском сознании — соответствующих реалий? Ответ на этот вопрос в научной литературе есть.

В.Г.Гак пишет по этому поводу: “некоторые элементы действительности не имеют в данном языке закрепленного специфического обозначения в связи с отсутствием соответствующего понятия в мышлении носителей этого языка”35. В.Дорошевский, говоря о соотношении польского ландшафта и польского языкового сознания, отмечает: отсутствие в польском языке особого названия для такого вида рельефа местности “свидетельствует о том, что в польском языковом сознании такого предмета мысли нет”36, хотя в польском пейзаже такие плоскогорья встречаются.

Подобная точка зрения имеет давнюю традицию. Так, идеи В. фон Гумбольдта перекликаются с идеями Дж. Локка. Гумбольдт отмечает: “Очевидно, имеет большое значение, сколько содержания язык заключает в одном слове, вместо того, чтобы пользоваться описательным выражением из нескольких слов. Заключенное в одном слове является духу в более целостном виде, ибо слова в языке суть то же, что индивидуумы в реальном мире”37.

Воззрения Локка воспринимаются как широко аргументированная концепция. Локк рассматривает идею как отражение сущности явления, а имя как вместилище, форму идеи: "у них (людей) нет идей для реальных сущностей субстанций, раз у них нет имен для таких идей"38. Рассуждая о сложных идеях, он отмечает: “широкая собирательная идея всех тел, обозначаемая словом "мир", есть одна идея в такой же степени, как и идея самой малой частицы материи в мире, ибо для единства любой идеи достаточно, чтобы она рассматривалась как один образ или представление, хотя бы и составленное из какого угодно числа частей”39. Условием такого единства (соединения простых идей в сложное целое) является “единое имя, которое дается сочетанию”40.

Латинское слово versura (‘долг, сделанный для уплаты другого, старого долга’) Лейбниц приводит в качестве примера такого понятия, которое было присуще только римлянам, как и понятие, заключенное в слове триумф41. Обобщая этот фрагмент, можно сделать вывод, что предмет восприятия становится предметом мысли только в том случае, если есть форма, перемещающая его из мира материального в мир идеальный. Эта форма — слово, имя или его аналог аналитическое наименование, но в любом случае единица воспроизводимая, а не создаваемая. Как отмечал Э.Бенвенист, "в сознании нет пустых форм, как нет и не получивших названия понятий"42.

По отношению к высказыванию М.М.Бахтин определил слово как его аббревиатуру43, однако далеко не каждое высказывание имеет коррелят в виде слова (полная номинализация) как узуальной, а не окказиональной единицы (иначе коммуникация была бы невозможной), и не каждая аббревиатура разворачивается в высказывание, поскольку в дискурсе конкретному имени это не нужно, а что касается имени абстрактного, а не отвлеченного, являющегося синтаксическим дериватом, то фактором, определяющим наличие у абстрактного имени коррелята в виде высказывания, как-то соприкасающегося с семантикой имени (метасуждение), выступает тип языковой личности.

Если принять изначальную синтетичность сложных понятий, а аналитичность считать способом их постижения, то нельзя не согласиться с тем, что возможности разума “разнообразить и умножать объекты своего мышления”44 комбинацией простых идей безграничны45. Ограничителем творческих возможностей разума по созданию сложных идей становится, по Локку, общественная практика: “люди превращают обыкновенно в сложные модусы и снабжают именами такие сочетания идей, которые часто употребляются ими в жизни и разговорах”46. В разговорах (обыденном сознании) наиболее актуальными являются те идеи, которые возникли как результат “простого наблюдения” над тем, что “некоторое число простых идей находится постоянно вместе”47. Такие идеи в классификации Локка получили название “сложных идей единичных субстанций”.

Лингвистическое возражение вызывает объяснение Локком возникновения такого вида сложной идеи, как смешанные модусы. Рассуждения Локка можно признать справедливыми только в отношении сложных идей единичной субстанции (яблоко, лошадь). Что же касается идеи смешанных модусов, то возникает она не по причине фреквентности сочетания простых идей, не простым их соединением и имя свое получает не из соображений экономии энергии (хотя это и важный фактор развития языка). Механизм возникновения такого рода слов (и идей) представляется иным.

Разум открывает для себя в повседневной практике такое сложное содержание, которое он может прозреть только интуитивно, только в общих чертах, достаточно смутно, но с той степенью глубины и силы, которые всеобщему разуму, воплотившемуся в данной культуре (resp. в языковом сознании), присущи.

Как ни парадоксально, абсолютной реальностью с предложенной нами точки зрения является идеальная действительность, ибо она невозможна вне означивания. Как писал Ф.Ф.Фортунатов, “при посредстве слов мы думаем и о том, что без тех или иных знаков не могло бы быть представлено в нашем мышлении”48.

Действительность состоит из бесчисленной совокупности “вещей в себе”, “вещей самих по себе”, тогда как реальность состоит из “вещей для нас”. Кантова дихотомия имеет большую объяснительную силу при построении модели действительность/реальность. Если природа, по Канту, “есть существование вещей, насколько оно определено общими законами”49, но не существование “вещей самих по себе” (иначе природа была бы непознаваема), то возникает вопрос о сфере существования “вещей самих по себе”, которые разум пытается познать. Ответ выводим из построений Канта: чувственный мир (явления) соотносится с неизвестным, “которое я тут хотя и не познаю таким, каково оно есть само в себе, однако познаю таким, каково оно есть для меня, — именно относительно мира, которого я составляю часть”50. Это неизвестное и есть действительность, которая шире материальной природы как предмет возможного опыта.

Кант приводит мысль Э.Платнера, вплетая ее в свое суждение: “только в действительном есть непонятное”, ибо причина непонятности — в “недостаточности приобретенных идей”51. Это означает, что к атрибуту “неизвестность” следует добавить атрибут “непонятность”, которые в совокупности определяют действительность. Интенциональность — тот луч, который из “вещей самих в себе и самих по себе” выхватывает “вещи для нас”, делая их через имя уже известными разуму (они есть и “весть” о них в имени), но еще непонятными, то есть недоступными рассудку.

Как писал Ф.И.Буслаев, “всякий предмет существует для человека только тогда, когда он им осознается, когда входит в его мысль и выражается словом. Мысль есть основная сущность вещи”52. Если слово — событие мысли, то


со-бытие с чем? Ответ очевиден: с вещью в себе.

Субстанция становится известной и понятной индивидуальному сознанию при следующих условиях: нет имени, нет и вещи как предмета мысли, поскольку она не выделена общественной практикой; имя в сознании есть, но оно пусто, так как с ним не ассоциировано какое бы то ни было содержание. Тем не менее имя сигнализирует, что вне индивидуального сознания существует предмет, “увиденный” сознанием надындивидуальным; имя связано со смутным содержанием, в котором индивидуум не может себе дать логического отчета, но имеет чувственный образ предмета; известная вещь становится понятной индивидууму только тогда, когда ясна ее понятийная схема53, которой располагает коллективное сознание на определенном этапе его развития и которая определяет “логический облик” вещи.

Таким образом, “вещь сама по себе” онтологична, то есть принадлежит действительности — тому, что существует в движении, экзистирует (ср. В.И.Даль: действительность — все то, что есть, существует, а действительный — влияющий, производящий ч-л); “вещь для нас” — это не другая вещь, а вещь, взятая в другом аспекте, а именно в ее отношении к сознанию (или в отношении сознания к ней), то есть гносеологически (эпистемологически). “Вещи для нас” и формируют реальность.

Осмысление соотношения понятий действительность и реальность — давний лингво-философский предмет. С.Л.Франк отводит рассмотрению этой оппозиции немало места в своей работе “Непостижимое”, однако его интерпретация их содержания отличается от предложенной узким пониманием действительности только как материальной субстанции. Он пишет: “Континенты, твердая почва — это есть "действительность"; океан же, со всех сторон объемлющий земной шар, это — "сны", явления "субъективного порядка", которые однако есть, принадлежат к реальности, хотя и не входят в состав действительности”54. Что же касается определения реальности, приведенного С.Л. Франком в другом месте работы, то оно вполне согласуется с предложенным нами: “реальность... является нам как предметный мир (курсив текста. — Л.Ч.), как предстоящее познавательному взору и для него обозримое единство уловимых, в принципе "прозрачных", допускающих логическую фиксацию содержаний и данностей, поскольку бытие застывает для нас в знакомый мир”55.

Вопрос “что есть действительность?” А.Ф.Лосев считает не столько главным философским вопросом, сколько главным вопросом “всякой разумной человеческой деятельности”56. А.Ф.Лосев писал: “Нет действительности без внешней материальной базы, осуществляющей и воплощающей некое внутреннее содержание; и нет действительности без внутреннего невещественного образа и формы или смысла, что оформляет и осмысляет материю и делает ее реальной. Реально мы имеем дело не с голыми идеями и не с голой материей, но с тем их абсолютно нерушимым тождеством, которое и есть реальная действительность”57. Реальностью, по А.Ф.Лосеву, является выраженная действительность. Универсальной (но не единственной) формой выражения действительности и перевода ее в реальность является слово. “Только в имени своем действительность открывает себя всякому разумному оку”58, считает А.Ф.Лосев.

По-иному разрешал для себя проблему реальности С.С.Аверинцев, ставя понятие реальность в один ряд с такими понятиями, как ценность, предмет, и противопоставляя этот ряд другому: бытие, совершенство, вещь. Он писал: “Реальность так же не похожа на "бытие", как "ценность" — на "совершенство" или как "предмет" — на "вещь"”59. Ключевыми понятиями в этих рядах оказываются вещь и предмет, поскольку через отношение к ним определяются и бытие и реальность: “Вещь имеет бытие и держит его при себе, предмет имеет реальность и предъявляет ее созерцающему субъекту”60. Важным для нас в рассуждениях С.С.Аверинцева является то, что понятие реальность связано с познающим вещи сознанием. Такое понимание реальности присуще Э. Кассиреру: “понятие предмета... обозначает логическое владение самого знания”61.

С предметностью связывал реальность и Т.Райнов: “Все, что полагается сознанием в виде предмета... — все это одинаково реально”62. Он мечтал о том “лучезарном будущем”, когда человек “радикально переоценит "нереальность" мечты и поставит ее на подобающее место в ряду реальностей... там, где лежит все предметное, в сверхиндивидуальной сфере сверхиндивидуального сознания”63.

Антропоцентрическое отношение к феномену реальность обнаруживается и в других концепциях. “Чувственно воспринимаемую” и “мысленно представляемую” реальности выделял Г.Гийом64. “Реальность суща через "наделение смыслом"”65, полагал Э.Гуссерль и утверждал, что “любые реальные единства суть "единства смысла"”. На интегрирующую роль смысла опирался и А.Ф.Лосев.

Говоря об архаическом сознании, В.Н.Топоров пишет, что для него “подлинно реально и бытийственно оправдано лишь то, что входит в основной священный текст эпохи; о реальности того, что не вошло в этот текст, можно говорить лишь в условном модусе, как о некоей мнимости, находящейся вне системы подлинных ценностей. Текст оказался “сильнее” и подлиннее того, что представляется реальным сознанию современного человека”66. Однако сознание современного человека неоднородно. В нем также обнаруживаются глубинные архаические пласты, а культура общества в целом есть не что иное, как совокупность ценностей-смыслов. “Реальное, представленное нашим миром, микрокосмом, является, — как замечает Т.В.Цивьян, — репликой иного мира, макрокосма”67, а поскольку энигматичность макрокосма не преодолевается временем (познанием), постольку сохраняются пласты архаического сознания, что явлено, в частности, в мифологеме “реальность-текст (слово)”, представляющей собой одну из возможных моделей мира.

Исследуя концепт действительности, Ж.Пиаже выделяет разные ее модальности (плоскости): плоскость реального, плоскость возможного, плоскость фикции. Подход к выделению этих плоскостей действительности основан на разных видах деятельности индивидуума (ребенка и взрослого). Он считал, что “иерархия этих плоскостей определяется степенью их объективности, а способность к объективности зависит в первую очередь от социализации мысли”68. Отсюда возможен единственный вывод: иерархия плоскостей определяется степенью их оязыковления, так как социализация мысли есть ее вербализация. Критикуя одну из существующих концепций родо-видовых отношений, Р.М.Фрум­кина отмечает, что отношение ‘вид-род’ несводимо к отношению включения, “поскольку вообще оно реализуется на ином уровне реальности, нежели ‘элемент-множество’”69. К проблеме страти­фикации реальности мы обратимся в связи с проблемой классификации имен.

В тексте Ж.Пиаже есть, как кажется, тавтология. Он говорит, в частности, о различении “объективной реальности” и “реальности вербальной”, подразумевая под первой “мир непосредственного наблюдения”, а под второй — “мир рассказов, плодов воображения”70. Но, во-первых, как уже было сказано, для наблюдения необходимо оязыковление действительности, ее “реализация” (лат. res, rei), а во-вторых, та “вербальная реальность”, о которой говорит Ж.Пиаже, есть реальность текста, а не лексикона, горизонтальная, а не вертикальная, а она, бесспорно, вторична: чтобы сложить здание текста (суждение), нужны кирпичики слов (понятия).

Обобщая сказанное, можно утверждать, что как видимое (камень, вода, дорога), так и невидимое (материя, отношения, социум) или необозримое (человечество, народ, поколение) становятся доступными восприятию и пониманию только тогда, когда они именованы. В материальном мире невидимое и необозримое представлены “наглядно” только как слова. Если же их обозначения нет, то некая сущность, информация о которой извлекается из той системы, где она оязыковлена и, следовательно, существует, в системе идей данной культуры отсутствует.

Действительность, лежащая вне сознания, становится реальностью сознания только через ее дискретизацию, универсальная форма которой — понятие, являющееся инструментом дискурсивного мышления71. Сочетание “реальная действительность” в свете сказанного не кажется тавтологичным.

Дискретны в мире люди и слова, но только с их материальной, физической стороны: люди, как и знаки, телесно обособлены формой, определяющей их границу и контуры. Континуальны природа (материальная субстанция) и сознание в его ипостаси “бессознательное” (идеальная субстанция), а также идеальная, содержательная сторона знака (слова). Дискурс как язык в действии, как материализованное активное мышление (материально-идеальная континуальная субстанция) связывает воедино материальную и идеальную субстанции. Если видимое поле, о котором пишет Дж.Брунер, представляет собой совокупность ощущений, отражающих свойства континуальной действительности, то видимый мир — это совокупность вещей, предметов и событий (шире — ситуаций), то есть совокупность квантов континуума, континуума, ставшего дискретным, пройдя через сознание.

При отсутствии у человека (в его идиолекте) слова, связанного с неким фрагментом действительности, отсутствует в его сознании и сам фрагмент, но он может быть выделен общественным сознанием. Если же этот фрагмент не выделен и общественной практикой (нет слова в языке), то он отсутствует и в коллективном сознании, так как нечем очертить его границы, нечем выделить и нечем его наблюдать, поскольку “язык понуждает нас не знать всего того, что не имеет имени”72. Как предполагал Ч. Моррис, “возможно, и вообще интеллект следует отожествить именно с функционированием знаков”73.

В зону реального мира попадают, таким образом, весь поименованный телесный мир, его модусы — действия и состояния, а также атрибуты. Реальным является не только мир видимый, но и ощущаемый, реальны эмоциональные состояния (причинные и беспричинные), чувства, отношения, складывающиеся в процессе разного рода социальных взаимодействий, ситуации, объединяющие людей и предметы, реален мир умозрительного, хотя привыкшему к наглядности и очевидности уму трудно прозреть реальное в невидимом. Реально для разума все то, что выделено именем.

Слово не только материализует (во-площает) идею. Ж.Делез определяет реальность как “универсальную форму индивидуального”74. Опираясь на это определение, можно сказать, что действительность — это уникальная форма индивидуального. Слово создает из действительности реальность, поскольку именно оно носитель универсального, в котором преломлено индивидуальное. Чтобы действительность стала реальностью, она должна наполниться смыслом. Но смыслы связываются словом, ”схваты­ваются” им. Такая когнитивная метафора точнее передает эту ментальную ситуацию, чем образное обозначение Ж.Делеза, видящего смысл как “тонкую пленку на границе вещей и слов”75. Важно еще раз подчеркнуть, что речь идет не о том, что мир действительный не существует до, вне или помимо человека (это крайний субъективизм). Мы утверждаем только, что действительность осознается, когда она связана с целеполаганием и вовлечена в общественную практику, то есть означена. При этом форма означивания может быть различной. Е.И.Диброва отмечает: “Все мы живем в вербализованных/невербализо­ванных (музыка, живопись, архитектура) текстах, которые означивают тысячелетние человеческие знания”76.

Реальность, если мыслить семиотически, — это действительность означенная, а если мыслить лингвистически, — вербализованная. При этом вербализованная действительность — лишь один из видов реальности, иерархически организованной в зависимости от того, с какой действительностью (материальной или идеальной) и как (непосредственно или опосредованно) связано слово. Эстетической реальностью может быть названа действительность, выраженная в других знаках — линиях, красках, звуках, пространственных формах, статических (скульптура) и динамических (танец).

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19


База данных защищена авторским правом ©psihdocs.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница